Потом он откатился в сторону, накрыл их обоих сбившейся простыней и опять привлек ее, трепещущую, к себе на грудь, где она и угнездилась, как спасенная птичка. Они уснули мертвым сном, как каменные изваяния древней гробницы в залитой лунным светом часовне.

23

Дом Фалькона, улица Байлен, Севилья, вторник, 19 сентября 2006 года, 12.00

Мир, проснувшись, шумел и громыхал вокруг, а они все продолжали спать. Лишь в полдень звонок мобильника Фалькона проломил щелку в панцире их полного оцепенения. Фалькон вернулся словно из комы, из странного мира фантазий, чьи диковинные образы вдруг умалились, сведясь к скучной повседневности.

– Что, поздно лег? – спросил Рамирес.

– Можно и так сказать, – отвечал Фалькон, отдуваясь и чувствуя, как неровно колотится сердце. – Что нового?

– Мне в пол‑одиннадцатого позвонил Перес. Из Трес‑Миль. Он туда с одним парнем из наркоотдела по следам Пуэрты отправился. Нашли его в каком‑то пустом подвале и еще с воткнутым в руку шприцем. Передоз. Я велел ему тебя не беспокоить, а заняться этим самому.

Фалькон потер себе лицо, словно пытаясь втереть в себя ощущение реальности.

– Он перезвонил мне опять десять минут назад, – продолжал Рамирес, – кое‑что разведав и переговорив в отделе. Помнишь Хулию Вальдес, подружку Калеки, что вчера шлепнули в его квартире? Так раньше она с Карлосом Пуэртой была. Они и работали вместе – она танцевала фламенко, он пел. В июне они расстались – она перешла к их поставщику. Поближе к источнику, так сказать.

– Значит, есть смысл говорить о самоубийстве? – спросил Фалькон, еще не вполне усвоив информацию. – Что, он так тяжело переживал разрыв?

– Очень тяжело. Покатился по наклонной дорожке, – отвечал Рамирес. – Его дружки‑наркоманы говорят, что у него оставались деньги от контракта с какой‑то звукозаписывающей фирмой, так он их все спустил. К тому времени, как ты и Тирадо его допрашивали, он был после трехмесячного загула.

– Сколько же денег у него было? – удивился Фалькон. – Трехмесячный загул больших денег стоит.

– Правильный вывод, – сказал Рамирес. – Мне почему‑то кажется, что мы еще не всё знаем о Пуэрте.

Согласившись с ним, Фалькон заверил его, что приедет на службу как можно раньше. Разговор был окончен, после чего Консуэло позвонила сестре и поговорила с сыновьями, Рикардо и Матиасом, сказала, что вернется через час. Новостей не было.

Завтракали они в оцепенелом молчании, словно соединенные внесловесным контактом роботы. На ней были его рубашка и трусы. Они ели тосты на зеленом оливковом масле с приправой из свежих томатов и тонко нарезанные ломтики jamon и пили из маленьких чашечек черный, как битум, кофе. В патио ярко светило солнце, вода в бассейне у фонтана была гладкой, как стекло, птички порхали между колоннами. Но уделить завтраку больше двадцати минут они не могли.

В ветровом стекле машины, как на киноэкране, мелькала хроника городской повседневности, и все это – и эти люди, и их занятия – казалось таким скучным, что трудно было поверить, что к этому и сводится жизнь. Как, и больше ничего нет, кроме хождения за покупками, в парикмахерскую или покраски дверей? Быть того не может!

– Как будто все это нам приснилось и ничего и не было, – сказала Консуэло.

– Было, – сказал он, беря ее за руку.

– И что теперь?

– Мне надо все обдумать и решить, в чем я ошибся, – сказал Фалькон. – Восстановить весь ход моих умозаключений, чтобы понять, где произошел сбой.

– Но что мне сказать инспектору Тирадо?

– Пусть продолжает делать то, что он делает, – сказал Фалькон.