– Но что мне сказать инспектору Тирадо?

– Пусть продолжает делать то, что он делает, – сказал Фалькон. – Он будет действовать по‑своему, на свой страх и риск. У него не меньше шансов добиться успеха, чем у нас.

– Может быть, он слишком зациклился на русских.

– В этом я постараюсь его направить.

Свернув с проспекта Канзас‑Сити, они въехали в Санта‑Клару, к дому Консуэло.

– И все‑таки я не перестаю думать о том, что погубила тебя.

– Ты уже говорила мне это ночью, а я сказал тебе на это…

– Ты пошел на преступление ради меня, – продолжала она. – Я заставила тебя вступить в сговор с гангстерами и соучаствовать в скверном деле, расследовать которое – твой служебный долг, за что ты деньги получаешь! Не могу передать тебе, до чего я…

– Мы с Франсиско Фальконом часто играли в шахматы, – сказал он. – Помнится, однажды он загнал меня в ситуацию, когда единственный ход, который я был в состоянии сделать, мог только еще больше ухудшить мое положение, а когда я сделал этот ход, его ответный ход мог означать для меня лишь необходимость нового губительного хода. И так оно и шло, пока он не поставил мне неизбежный мат. Когда я сделал ошибку, решив, что Дарио находится у тех русских, я тем самым втянул нас обоих в целую серию неотвратимых и ошибочных ходов. Не ты меня погубила. Погубил себя я сам своей близорукостью. Я запаниковал, потому что…

– Потому что Дарио значит для тебя почти столько же, сколько для меня, – сказала Консуэло. – А еще, я думаю, потому что все это напомнило тебе ту ужасную историю с Артуро, сыном Рауля. Ведь это тогда я влюбилась в тебя, четыре года назад, когда мы то и дело спрашивали друг друга: «Что же случилось с мальчиком?» Вот еще и поэтому ты так все воспринял – что к тебе словно вернулся весь тот ужас.

Фалькон затормозил. Машина встала посреди дороги. Невидящим взглядом он уставился вдаль, туда, куда уходила тенистая улица, где жила Консуэло.

– Как мог я это забыть? – пробормотал он. – Как могло случиться, что я упустил такое?

Шедшая сзади машина тоже встала, и, когда водитель понял, что из их машины никто не собирается выходить, он нетерпеливо засигналил, и Фалькон продолжил путь.

– Это случилось, когда я был на площади Сан‑Лоренсо, – сказал он. – Как раз перед тем, как мы встретились в баре «Ла‑Эслава». Голос в телефоне предупредил меня, что должно что‑то произойти и будет это из‑за меня. И что я это пойму, потому что вспомню. Но никаких переговоров и никакой торговли тут быть не может, потому что больше они звонить не станут.

– Вспомнишь? – повторила она. – Что же, по‑твоему, они хотели сказать на этот раз?

– Не могу утверждать, что я много думал над этим, – сказал Фалькон. – Ведь это был всего лишь очередной звонок с угрозами. А я их получал немало.

– В тот вечер ты еще и уезжал куда‑то.

– В Мадрид. На поезде. Туда мне и звонили и посоветовали не совать нос в чужие дела.

– А по каким делам ты ездил в Мадрид?

– По делам… делам, связанным с моей работой, – запнувшись, проговорил он. – …И еще по другому делу.

– Тому же самому, по которому ты летал в Лондон, когда похитили Дарио?

– Совершенно верно. Я подумал, что этот звонок в поезде я получил потому, что занимался Марисой Морено, хотел заставить ее заговорить. Потому, вернувшись в Севилью, я сразу же, до встречи с тобой, отправился опять к ней – дескать, пускай не думают, что я испугался звонков.