С момента старта Остер практически неподвижно замер в традиционной даркованской позе, поджав под себя ноги, время от времени склоняясь к непривычно голой панели управления и лениво шевеля рукой, словно подавая знаки невидимому наблюдателю. «Или, – мелькнула у Кервина мысль, – отгоняя мух». В завороженном взгляде Джеффа восхищение смешивалось с неприязнью. Один раз он даже поинтересовался, что за энергия движет самолет – на кахуенге, городском диалекте; и Остер обронил сквозь зубы: «Матричный кристалл». Кервин чуть было не присвистнул. Ему и в голову не приходило, что в этих кристалликах может заключаться такая сила!

Наверняка дело тут не в одной пси‑энергии. В этом Джефф был уверен. На планетах, где приходилось служить Кервину, телепаты и экстрасенсы встречались в избытке, но возможности их были весьма ограничены. Насколько Кервин мог судить по рассказам Рагана и по тому немногому, что успел увидеть сам, матричная механика была одной из тех наук, что земляне, наталкиваясь на них на дальних мирах, скопом зачисляли в разряд некаузальных: кириллика, электроментрия, психокинетика[2]. И Кервин знал о них не больше любого землянина.

Не составляло особого труда разглядеть, что самолетик был земного производства; характерные контуры остались без изменений, только опознавательные знаки были закрашены, да двигательная установка демонтирована, а салон переоборудован по даркованским стандартам.

Кервину было страшно, и он не боялся себе в этом признаться. Но сквозь страх пробивалось ощущение странной умиротворенности; удовлетворения. Он никогда не считал себя землянином – разве что по случайности рождения. Настоящей родиной его был Даркоувер, и мечта всей жизни, можно сказать, уже сбылась; комъин, представитель высочайшей местной знати, возвращался домой после долгих лет невольной ссылки.

В памяти его всплыли обрывки единственной долгой беседы с легатом: «Вот уже четыре поколения мы из кожи вон лезем, только б узнать хоть что‑нибудь о матричной механике… Комъины, не просто неподкупные, но и недоступные…»

Насколько Кервин знал, комъины не представляли собой ни правящей династии, ни высшей знати, ни духовенства, ни олигархии, ни чего‑либо хоть примерно похожего. И никакого пакта с Землей они не подписывали. Соглашение между двумя мирами имело под собой весьма шаткую основу… Комъины очень редко покидали пределы своих тайных крепостей. И Кервин собственными глазами видел, с каким фантастическим, если не сказать фанатичным благоговением относятся на Даркоувере к этим рыжеволосым аристократам. И если в глубине души дарковане стенали под призрачной, но несомненной властью комъинов, то землянам об этом, по крайней мере, ничего известно не было.

Кервин попытался осторожно распрямить ноги – так, чтобы не проломить переборку.

– Долго еще до этого вашего города? – поинтересовался он у Остера.

Тот и ухом не повел. Остер был очень худощав; в осанке, да и в изгибах губ его чувствовалось что‑то неуловимо кошачье; даже присвист, с каким он произносил шипящие звуки, походил на мурлыканье.

– Здесь не говорят на кахуенге, – в конце концов отрывисто отозвался Остер, – а пока включен телепатический глушитель, на другом языке нам друг друга не понять.

– Чем тебе не нравится кахуенг? Насколько я помню, в Земном секторе ты совершенно свободно на нем изъяснялся.

– Мы способны выучить любой известный человеческий язык, – произнес Остер с тем высокомерием, что всегда так раздражало Кервина. – Но базовые концепции нашего мира выразимы только последовательностями наших собственных семантических символов – и у меня нет ни малейшего желания болтать по‑крокодильски с полукровкой о всякой ерунде.

Кервин стиснул зубы. «Повтори‑ка это еще раз, приятель, – подумал он, – и я забью глушитель тебе в глотку».