Офицеры начали тихонько переговариваться между собой. Ганнон улыбнулся и сделал вид, что слушает отца, который что-то говорил ему и братьям. На юг. Как далеко на юг им предстоит зайти? До Капуи? Он подумал об Аврелии. «Постарайся вернуться, – сказала она Квинту, потом повернулась к нему и прошептала: – И ты». И с бьющимся сердцем он ответил: «Однажды я вернусь».

Ганнон думал, что в ближайшие годы не сможет выполнить свое обещание, и, возможно, ему не суждено вернуться в Капую. Он постарался спрятать подальше свои чувства к Аврелии, но вдруг понял, что они разгораются вновь. Боги, как замечательно было бы снова ее увидеть! Несмотря на неизбежные опасности, теперь такая возможность стала вполне реальной. И его охватила радость. А еще Ганнону хотелось узнать, что стало с его другом Суни.

Апеннины, на Латинской дороге, к юго-востоку от Рима

Громкий смех заставил Квинта обернуться. В темноте он все еще различал палатки манипулы, находившиеся на некотором расстоянии. Оранжевое сияние отмечало костры, разведенные перед каждой. А еще дальше он видел блестящие глаза мулов в загонах. После коротких подсчетов Квинт определил, где находится его палатка. Как и большинство солдат в лагере, его товарищи – его люди, поправил он себя – сидели снаружи, беседовали и пили вино, которое им удалось купить или украсть днем. Квинту не хотелось идти к ним. Урс был бы естественным командиром для их десятки, но из-за ранений ему пришлось остаться в Окрикуле, куда римское войско направлялось для встречи с новым командиром, Квинтом Фабием Максимом, диктатором, которого назначил охваченный страхом Сенат. Коракс сделал Рутила командиром десятки; к удивлению Квинта, его самого выбрали командовать пятеркой. Когда он начал протестовать, Коракс предложил ему заткнуться, сказав, что тот заслужил повышение. Посмотрев на молодых рекрутов, зеленых, как саженцы, Квинт повиновался. Кусок волчьей шкуры красовался на его шлеме меньше недели.

Мацерио был вне себя от зависти, и их вражда только усилилась. Теперь единственным другом Квинта остался Рутил, но он много времени проводил с новичком Севером, и Квинт видел его только на марше. Отец Квинта уцелел – юноша дважды незаметно пробирался к кавалеристам и узнал, что Фабриций не пострадал во время Тразименского сражения. Однако Квинт не мог подойти к нему для дружеской беседы. И он стал предпочитать одиночество. Конечно, это было нелегко, ведь он постоянно находился в окружении солдат. Вот почему вечерние часы, когда все дела закончены, он любил больше всего. После вечерней трапезы он уходил на бастионы лагеря, чтобы насладиться тишиной и спокойствием. До тех пор, пока он не привлекал внимания дежурного офицера, часовые ему не мешали.

В темноте он мог предаваться горю, позволяя чувству вины овладеть собой. Прошло несколько недель после поражения в Тразименской битве, но значимость этих событий и того, что произошло в дальнейшем, до сих пор не стала для него реальной. Вопреки всем препятствиям, Коракс сумел провести их сквозь смыкающееся кольцо врагов после того, как они прорвали строй карфагенян.

Более пяти часов тысячи легионеров, последовавших за ними, не могли похвастать такой же удачей; за исключением нескольких старших офицеров, все остальные граждане Рима были убиты.