|
– Нет никакого разумного объяснения тому, что она все еще жива. – Такова ее воля, – парировал я. Я говорил ей правду, больше не было повода беспокоиться за нее. – Она отдыхает, ей больше не больно, – добавил я. – Этого не может быть, – прошептала Ровен. Что-то переменилось в ее лице. – Кто вы? – Глубокий голос подчеркнул значительность вопроса. Я был ошеломлен. Снова по спине побежали мурашки, но мне не удавалось развеять ее ча-ры. В комнате стало так темно, что мне захотелось позвать Жасмин, чтобы она включила люст-ру. – Мое имя не имеет значения, – сказал я, хотя говорить мне было тяжело. Что-то было в этой женщине странное. Почему, когда она демонстрировала свою красоту, я испытывал трево-гу, почти угрозу? Я хотел заглянуть ей в самую душу, но она была слишком умна, чтобы позво-лить мне сделать это. Да, я чувствовал, что она скрывает какую-то тайну, целую сокровищницу тайн. И тут я ощутил пронзительную связь с ребенком-монстром, которого мне показала Мона, когда я ее создавал, и что-то еще. Внезапно я понял, что эта женщина скрывает нечто, мучительное для ее совести, что глав-ными чертами ее натуры всегда были – таинственность и страдающая от необходимости все скрывать совесть. Что великие замыслы прорастали в ее душе, питаясь блестящим интеллектом и чувством вины. Что бы она ни скрывала, я желал это! Увидеть хотя бы на миг, разделить с ней ее тайну и ее тепло. Я бы отдал за это… Она отвернулась от меня. Оказывается я, позабыв всякую осторожность, пожирал ее глаза-ми и теперь потерял с ней связь. Она немного замялась, а я почти видел ее секрет: власть над жизнью и смертью. Вмешался отец Кевин: – Я должен повидать Мону, перед тем, как мы уйдем. Мне необходимо поговорить с Квин-ном насчет экзорцизма. Я привык видеть Гоблина, вы должны понимать. Я переживаю за них обоих. Вы должны сказать Моне, что мы здесь. Я даже не заметил, как он оказался сидеть на стуле напротив меня. – Наверное, нам следует вместе пойти взглянуть на Мону, – сказал он Ровен. – А потом мы решим, что нам делать. Его голос звучал мягко, как положено голосу священника, смиренно и очень естественно. Заглянув ему в глаза, я, похоже, успел зацепить целый пласт их совместных секретов, дея-ний, о которых они оба знали, но которые никогда не станут достоянием общественности, из-за непосредственной связи с историей и благополучием семьи Мэйфейр, а через такое невозможно переступить, обойтись полуправдой, перерасти. Особенно непросто было отцу Кевину, духовнику семьи, связанному сакральной клятвой. Ему приходилось слушать о вещах, в которые ему тяжело верилось, и все это необратимо изме-нило его. Но он тоже умел закрывать сознание. И снова, когда я попытался проникнуть в его разум, я сумел уловить только мучительные картины собственного ученичества, свое отчаянное желание быть хорошим. Отголосок моего внутреннего голоса вернулся ко мне. Это было отвратительно! Довольно! И с беспощадной ясностью меня вдруг осенила мысль: мне было так много предоставлено шансов спасти душу, что вся моя жизнь, по сути, вращалась вокруг этих шансов. Видимо такова моя природа: следовать от искушения к искушению, но не грехом, но ис-куплением. Никогда еще я не видел свою жизнь в таком свете. Если бы этот, отдаленный во времени мальчик, Лестат, боролся, как следует, он бы мог стать монахом. "Проклятый!" – прошептал призрак. – Это невозможно, – сказал я. – Невозможно видеть ее? – сказала Ровен. – Не может быть, чтобы вы говорили серьезно. Я услышал тихий смешок. Повернулся на стуле. Справа от меня на некотором отдалении смеялся призрак. "Ну, и что ты теперь собираешься предпринять, Лестат?" – Что там? – спросила Ровен. |
