– Всех дам-с предлагаю ссадить на берег.

Шутка его не многим не понравилась.

– Смотри ты прыткий какой, то проходу никому не дает, а то на берег.

– Что ты без нас будешь делать?

– Ох, вы слышали?

– Ну, мы ему припомним!

Демьян Петрович остановился рядом с Лизой.

Единственный, кто правильно ловит, это Федя Галушкин, на удочку. Ведь что самое прекрасное в рыбалке – это поклевка. А поплавок душа поклевки. А все эти спиннинги, на семи, на десяти катушках, одно форменное издевательство над рыбой. Ей даже червя не дадут попробовать на кончик языка. Блесна для рыбы – это как для человека блеск золота, пусть даже ты им владеешь, а счастья нет. А вот когда ты поплавок увидишь ушедший под воду, и он выпустит из под себя расходящийся круг ряби, вот тут у тебя душа и встрепенется, а что там ты уже знаешь? Этот миг самый долгожданный и трепетный. По чувству это сродни первой юношеской чистой любви, когда у любимой видишь на шейке легкий пушок, когда не смеешь к ней прикоснуться и сознаешь, что ты сам ей нравишься.

– А разве можно узнать по поплавку, кто клюет? – не поверила Лиза.

Демьян Петрович довольный, что его внимательно слушают, ответил:

– Еще как можно! Всякая рыба по своему трогает насадку. Окунь хватает червя сходу, и топит поплавок на дно, серебристая плотвичка теребит воровато, елец нападет лихо, лещ поднимает насадку, отчего поплавок ложится набок. Карась – вор, как неповоротливый толстогуб начисто съедает насадку. А ловля на блесну – занятие легкомысленное. Посмотри, Лиза, какая красота. Вот ветер морщит синеву залива, и она перекрашивается в серовато-парчовую рябь. Блики солнца переливаются серебром.

Демьян Петрович минуту помолчал и стал, удивляя, рассказывать дальше:

– Я в детстве ловил щук петлей!

– Это как?

– Не поверите, но ловил я их удавкой, петлей. А для этого нужен острый глаз, твердая рука и быстрая реакция. Снаряжение у меня состояло из метровой палки, к концу которой была привязана струна от гитары. Заметив в камышах стоящую щуку, я спокойно медленно, без резких движений, подходил как можно ближе к ней и надевал ей этот своеобразный хомут. Любая другая рыба – окунь, плотва, елец, не говоря уже о язе или голавле, давно бросились бы на утек. А щука стоит не шевелясь. Я прикидывал ее толщину, делал соответствующую петлю из струны, а затем осторожно опускал ее воду, надевал щуке на голову до основания жабр.

– И она позволяла это делать?

– Как ни странно, но позволяла. Тогда я резко дергал, затягивал петлю, и потом вместе с бамбуковой палкой выбрасывал щуку на берег. А потом принимался за ее женихов.

– То есть?

Довольный всеобщим вниманием Демьян Петрович рассмеялся.

– Вокруг любой щуки во время нереста вьются женихи. Они по размеру меньше, но настырные. Щуку выдернешь и выбросишь на берег, женихи вроде бы разбежались, только смотришь, а они через минуту подплыли на то же место, где невеста стояла. Ну, их конечно за шкирман и на берег. Так вот под одним и тем же кустом, я каждый день вылавливал по щуке. Она ведь одиночная рыба, как только ее место освободится, сейчас же его другая щука занимает. Место это для щук было особенно привлекательно, а чем, я только потом догадался.

– И чем же? – последовал любопытный вопрос. Народу, пока никто ничего не поймал, нечем было развлекаться, вот он и слушал байки старого рыбака.

– А девки за тем кустом любили раздеваться и купались рядом. А женихи тут, как тут, поднырнут и за ногу цап, писк, визг. Ну и щуки не будь дурами, видят место жениховское, девки уйдут, а они на их место, в надежде, что и им что перепадет. А тут я с гитарной струной. Вот она и ждет, пока я ее за ногу схвачу.