— Как она... отнеслась к тебе?

— Ко мне? В чем дело, Бад? Что ты хочешь сказать?

— Из-за меня убили ее мужа, вот что я имею в виду. Я так плохо действовал в этой передряге, что у меня ощущение, будто это я сам застрелил беднягу Теда.

— Прекрати, Бад. Никто не говорил про тебя ничего подобного и даже про себя не думал, я точно это знаю. Вы просто попали в ловушку к этим злодеям, вот и все, что можно об этом сказать.

Но Бад так не думал. Интересно, на сколько процентов притупилась его бдительность от того, что он, будучи немного возбужден посторонними мыслями, мало думал о возможности попасть в ловушку Лэймара? Что он упустил из виду? Следы фургона, признаки непорядка на ферме, все те маленькие детали, те сигналы, которые обязательно должен подмечать полицейский, если хочет остаться в живых. Им надо было посмотреть, в каком месте они припрятали фургон Уилларда Джонса, и это должен был сделать он, Бад. Но куда там! Баду было не до этого, он в это время был занят мыслями о всяком дерьме, собственно говоря, он сам спустил штаны и подставил задницу, чтобы Лэймар выпорол его как следует. Он сам открыл дверь: здравствуйте, уважаемый мистер Пай! Входите, пожалуйста. Спасибо вам большое. И Лэймар сделал то, что должен был сделать Лэймар; достаточно было посмотреть в эти горящие глаза, прочитать ориентировки, где перечислялись его уголовные преступления и убийства, чтобы понять, что за фрукт этот Лэймар Пай.

В сознании Бада заклубился черный туман.

— Я хочу пойти на похороны, — проговорил он наконец. — Я должен сделать что-нибудь для Теда.

— Бад, они говорят...

— Я ХОЧУ БЫТЬ НА ПОХОРОНАХ! — проорал Бад тоном всевластного мужа, решения которого не подлежат обсуждению.

— Похороны будут завтра, — заметила Джен.

— Черт побери, позови сюда доктора! Сделай это, Джен.

— Бад!

— Я должен туда пойти. Это мой последний и единственный шанс поступить с ним по справедливости. Я все сказал.

Бад был настолько погружен в свои мысли, что едва ли обращал внимание на окружающее. Он с особой горечью отмечал про себя красоту и смертную печаль этого места. Может, в этом сказывалось действие болеутоляющих лекарств. Ему объяснили, что надо постоянно принимать это зелье, иначе боль будет очень сильной. Но Бад такой человек, и Джен может это подтвердить, что если он сосредоточен на какой-нибудь мысли, то забывает обо всем остальном. Бад сидел в кресле для инвалидов, и Джен везла это кресло. На Баде была форменная шляпа и форменная одежда. Он надел темные солнцезащитные очки, потому что его глаза запали и были обведены синими кровоподтеками, на лице и шее — семь маленьких наклеек. Под рубашкой можно было разглядеть одну большую повязку, прикрывавшую множество мелких ран. На ногах еще более мелкие заплатки. При необходимости он мог ходить, но очень медленно, мелкими шажками. Но на данный момент это было нормально.

Больше всего его беспокоило утомление. Не боль, не гнев, не сожаления, а вязкая, ползучая летаргия. Ему казалось, что воздух слишком сильно давит ему на плечи. Он страшно хотел спать, но когда ложился, то не мог уснуть. Он не желал ни с кем разговаривать. Очки, прикрывавшие его глаза, здорово помогали, но больше всего на свете ему хотелось упасть на землю и уснуть, спать, спать, спать. Ничто в мире не казалось ему стоящим больше пары центов.

Но он чувствовал, почему-то знал наверняка, что ему обязательно надо присутствовать здесь.