Джен и Джефф толкали его коляску по кладбищу. Впереди происходило какое-то движение. Это начиналась прощальная церемония. Патрульные полицейские из пятидесяти штатов и представители полиции такого же количества городов и окрестных графств прибыли на похороны. Когда случаются такие вещи, то становится просто удивительно, как много полицейских хотят принять участие в подобном печальном мероприятии. Сколько копов считают своим долгом сказать: «Брат, все в порядке. Каждый из нас мог оказаться на твоем месте. Ты сделал все, что мог».

— Бад, ты в порядке? — спросила Джен. Он два раза обругал ее, пока она помогала ему одеваться. Он знал, что повел себя плохо, особенно потому, что это происходило в присутствии детей.

— Да, я просто прекрасно себя чувствую, — ответил он. — Могу даже пуститься в пляс, черт возьми.

— Папа, — сказал Джефф.

— Прости меня, Джен, — произнес Бад. — Сегодня лягу спать с курами.

Этот проклятый Лэймар Пай гуляет по округе свободный, как птица, а бедняга Тед сегодня ляжет в землю и будет лежать там, холодный и бесчувственный. Это неправильно. Этого просто не должно было случиться.

На этот раз его охватил гнев. Он мог примириться с болью, но гнев был для него совершенно невыносим. Как он будет жить с таким злом в душе? Он не мог ответить на этот вопрос.

Впереди он заметил припаркованные машины телевидения и красивых людей с камерами и осветительными приборами, которые придавали своим мощным светом неестественную яркость тем предметам, которые они освещали. Телевизионщики стояли группой, отделившись от темно-синего скопления полицейских. Это также вызвало его раздражение. Недавно он смотрел по телевизору новости. Ему показалось, что Лэймар и Оделл Пай стали всеамериканскими знаменитостями, а бедный старина Тед оказался на втором плане. Показывали бесчисленные интервью с «чудесно уцелевшими» Биллом и Мэри Степфордами, бесконечно мелькал на экране самый знаменитый в Оклахоме дуб, под которым прятались они с Тедом, пока их обстреливали победившие их в этой схватке братья Пай. Видны были стреляные гильзы и пустые обоймы пистолетов, усеявшие все пространство двора Степфордов. Демонстрировали ночные съемки каравана машин, направлявшихся на ферму и сверкающих красно-синими мигалками-маяками, мелькнули кадры, на которых было запечатлено, как санитарный вертолет доставил истекающего кровью Бада Пьюти в шоковое отделение госпиталя в Команчи. На одном снимке было видно, как Бада на лебедке спускают в госпиталь через отверстие в крыше. Видок у него, конечно, был в тот момент!.. Краше в гроб кладут — в лице ни кровинки, покрыт какой-то окровавленной простыней, на одной ноге ботинок есть, на другой — нет. Срам!

Джен повезла его сквозь толпу собравшихся, которая, как по волшебству, расступалась и застывала от удивления. Нарастал гул голосов:

— Привет, Бад! — Бад в знак признательности кивал в ответ головой.

Толпа расступилась до конца, и Джен вывезла Бада в первые ряды, где стояли самые важные шишки: полковник Супенский в синей форме, человек из резиденции губернатора (сам губернатор не мог в тот день присутствовать на похоронах), пожилая чета — безутешные родители Теда, капитан Джеймс и в конце ряда, замыкая его, стояла Холли.

Если бы он сейчас увидел ее впервые, то влюбился бы в нее снова. У нее был торжественный, спокойный и печальный вид, но кожа ее была как яблоневый цвет: белая, ослепительно белая и словно покрытая росой — она блестела; ее бледность сродни белизне розы, глаза смотрели в никуда, она была погружена в величавую скорбь.

"Я же говорил, что увижусь с тобой на другой день после того, как все это кончится, — подумал он. — Еще одна моя ложь, будь я проклят".

Она почувствовала, что он смотрит на нее, и улыбнулась.