– Понятно, – кивнул я. – Оттого этот ваш тип и выдал Красильникова?

Немного понежившись в ванне, я накинул на плечи халат и залег на кровать. Так что проснулся я, уже когда стемнело и Коля из-за двери звал ужинать. В этот момент в дверь позвонили.

– Кого это еще черти несут? – пробурчал я на полпути в столовую и пошел открывать. На пороге стоял наш дворник Илья.

– Что случилось, Никанорыч, что стряслось? – спросил я, доставая из кармана платок и вытирая вспотевший лоб.

– Барыня там, вас ждет. Уже часа два как.

– Где ждет? Какая барыня?

– У меня, Владимир Алексеевич, в дворницкой.

Дворницкой в нашем дворе служил флигелек, в котором Илья Никанорыч жил сам и хранил свой инструмент.

– Я ей говорю, вы подымитесь наверх, к Владимиру Алексеевичу. Его если нет дома, все равно в квартире кто-нибудь да откроет. Чего тут на улице ждать? Жарко. А она стоит, мол, неудобно! А что неудобного? Уже бледная вся, лица на ней нет. Что вы, говорю, мучаетесь, хоть в тень перейдите! А она уже шатается, сейчас упадет. Ну, я ей говорю, не хотите наверх, так пожалуйте хоть ко мне в дворницкую. Она тихо так спасибо сказала, но уж, видно, совсем невмоготу ей было. Так что отвел я ее, теперь она там у окошка сидит. Уже второй час ждет. Я думал, пусть себе посидит и уйдет. Но она – ни в какую. Тут уж я, извините, Владимир Алексеевич, и пожалел. Пожалел ее.

– Спасибо тебе, Никанорыч. – Я достал рубль из портмоне и протянул дворнику. – Пойдем, покажешь. Только погоди минуту, я переоденусь.

Илья с благодарностью рубль взял и повел меня к себе во флигель. Там у распахнутого окна, опершись локтем о грязный, засиженный мухами подоконник, уронив лицо на сухую ладонь, сидела женщина неопределенных лет – бледная как полотно, с серыми волосами, забранными на затылке в простой узел. Другая рука ее вяло лежала на темно-синей юбке – похожая на куриную лапку. Наш приход в дворницкий флигель женщина, вероятно, почувствовала не сразу. Она не обратила на нас с Ильей никакого внимания, пока сердобольный дворник нарочито громко не кашлянул. Только после этого она подняла лицо с руки и, близоруко прищурившись, всмотрелась в мое лицо. При свете подвешенной к потолку тусклой лампочки без абажура, прислонившись плечом к стене, я разглядывал свою визави: возможно, когда-то она была юной и даже миловидной, но нынче ничего, кроме бесконечной усталости и отрешенной покорности, нельзя было прочитать в ее блеклом лице.

– Добрый вечер, – сказал я. – Моя фамилия Гиляровский. С кем имею честь?

– Вы Гиляровский? – спросила она тихим глухим голосом и при этом болезненно поморщилась, как будто моя фамилия была ей физически неприятна.

– Да, это я.

– Я пришла поговорить с вами, господин Гиляровский, – сказала женщина. – Про своего мужа. Вы терзаете его. Вы мешаете ему работать. Вы не знаете его обстоятельств. Я боюсь, что из-за вас он лишится работы. Для него это будет концом света.

Я замялся, уже понимая, с кем имею дело.