– Владимир Алексеевич, только не бейте, иначе я не скажу вам что-то, что может быть для вас полезным!

Я обернулся на голос и увидел, что из-за угла дома мне машет рукой не кто иной, как мерзавец Сергей Красильников.

– Вы! – закричал я и быстро пошел к нему, сжимая кулаки. Красильников начал пятиться, выходя на Тверскую, где прохожие, конечно, не дали бы мне в полной мере удовлетворить жгучее желание украсить его голову всевозможными синяками и шишками.

– Нет-нет, не убивайте меня пока что, Владимир Алексеевич, я вам еще пригожусь. Я и сам недавно узнал, что несчастный Паша Мураховский покончил с собой после моей невинной шутки!

– Хороша невинная шутка! – зарычал я. – Мало того, что вы довели профессора до самоубийства, вы еще и внушили ему мысль, будто это я сочинил всю историю и обвинил его в предательстве. Знаете ли вы, что Мураховский прислал мне письмо, в которым винил меня в своей смерти?

– Ах, как нехорошо получилось! – неискренне сказал Красильников. – Паша, конечно, заслуживал порки. Порки, но не смерти. Почему же он повесился? Ведь дело было прошлое.

– Вы ошибаетесь, – сказал я зло. – Мураховский до последних своих дней вел революционную работу и был связан с эмиграцией. Он даже получил приличную сумму денег от одного из коммерсантов, которую собирался перевести за границу, на нужды борьбы. Ваша заметка выставила его предателем в глазах единомышленников. Он не вынес этого позора, неужели вы не понимаете, Красильников?

Тот поднял ладонь.

– Пожалуйста, Владимир Алексеевич, я так давно поменял имя и так привык к новому, что когда вы называете меня Красильниковым, я просто не могу сообразить, к кому вы обращаетесь. Если вам несложно, называйте меня, пожалуйста, Карпом Семеновичем.

– Хорошо, Карп! – ответил я с сарказмом. – Теперь-то вы видите, что натворили. И я уверен, вы ожидали подобного результата.

– Нет! – возразил Карп Семенович. – Не ожидал! Я не думал, что дурак Мураховский до сих пор питает себя революционными иллюзиями. Ведь сам я давно от них отказался. Я думал, что он перерос юношеские романтические бредни и теперь живет здравой реальной жизнью. Но с другой стороны, Владимир Алексеевич, зря вы вините только меня в его смерти. Вы и сами виноваты. Невольно.

– Да как ты смеешь! – снова закричал я.

– Погодите, погодите, – сказал Уралов. – Если бы вы не пришли ко мне позавчера и не рассказали, что профессор Мураховский все еще существует на этом свете, я бы не стал публиковать той заметки. Ведь я почти забыл о нем! Кроме того, вы не совсем понимаете ту ситуацию, которая сложилась между мной и Мураховским пятнадцать лет назад. Моя ненависть к нему была вовсе небеспочвенная.

– Вы ревновали к Мураховскому из-за лидерства в революционной ячейке. И поэтому предали своих товарищей, рассказали все жандармам.

– Из-за лидерства в ячейке? – с удивлением спросил Красильников. – Какое, к черту, лидерство? Я ревновал не к ячейке. Я ревновал к девушке, к Насте Мышкиной, которая сначала была моей подругой, а потом ушла к Паше. Насколько я помню, потом он женился на ней, когда Настя забеременела, а Пашу отчислили из университета. Но это было потом, а тогда я, ревнуя, просто решил убрать его со сцены. И – вуаля – сдал Пашу с друзьями охранке. Изящно! Увы, только в замысле. Потому что это был порыв.