Опоздал. Женщина, приходившая ко мне, чтобы спасти своего мужа, висела со свернутой набок головой. Казалось, она смотрит на черный проем двери, в который вошел я и в котором недавно скрылся ее муж.

Я решил ничего не трогать, а вызвать полицию, разбудив дворника. Но тут мне на глаза попался конверт на столе, прямо под лампой. Я взял его. Он был запечатан. Разорвав конверт, я вытащил листок и прочел:

«Мой любимый Феденька! Когда ты будешь читать это письмо, меня уже не будет. Прими от меня последний привет, любимый мой муж. И поверь, я не сержусь на то, что ты рассказал про мою болезнь. Я уже давно приготовилась к концу. Просто мне было страшно оставлять тебя одного. Я знаю, как важно для тебя быть сильным и решительным. Как могла, я старалась помочь тебе. Не терзайся насчет меня, прости за то, что я тебе сказала. Постарайся устроиться на новом месте. И не думай обо мне, потому что меня уже нет. А если ты когда-нибудь вернешься из Германии домой, то не ищи моей могилы, но знай, что с небес я всегда буду смотреть на тебя с любовью и нежностью. Твоя Маша».

Я положил письмо обратно в конверт и сунул его во внутренний карман пиджака. Выйдя в коридор, я спустился по лестнице, сел в пролетку и приказал Ивану везти меня на Тверскую заставу, к Брестскому вокзалу. Мы ехали по ночным улицам Замоскворечья, я смотрел на темные окна домов, на тумбы, к которым извозчики привязывают своих лошадей, на деревья, на силуэты церквей… Я вспоминал Марию Сергеевну такой, какой увидел ее впервые – когда она пришла ко мне в Столешников переулок. А не мертвой, висящий в петле, в ночной рубашке, с растрепанными волосами и белыми тонкими ногами. Бедная женщина, думал я, несчастная Мария Сергеевна! Как надо было любить своего мужа, чтобы простить ему все – и бегство, и признание в том, что он скрывал от нее ее страшную болезнь, и вину за саму эту болезнь! Я подумал о другой Марии – о Марии Ивановне, своей жене, о том, что и она постоянно терпит все мои выходки, мою бурную жизнь, мои частые и долгие отлучки по работе, мой нрав, даже мою привычку нюхать табак.

Я вытащил табакерку и раскрыл ее, но в ней не оказалось табака – я забыл его подсыпать. Сунув табакерку обратно в карман, я сказал себе, что Теллера упускать нельзя. Он должен ответить за каждого, кто погиб от его руки или по его вине.

Наконец мы подъехали к Триумфальной арке и свернули налево к вокзалу. Я прошел в билетную кассу и спросил, когда уходит первый поезд на запад. Мне ответили, что поезд Москва – Берлин отходит в десять утра. Я купил билет в первый класс и вышел на площадь. Иван ждал меня. Стараясь не заснуть, он моргал и тер кулаками глаза.

– Отправляйся-ка ты, братец, домой, – велел ему я. – А завтра приезжай только во второй половине дня.

– А как же вы, барин? – спросил Иван.

– Сколько раз тебя просить, не называй меня барином! – зло сказал я. – Какой я тебе барин?

– Дело ваше, – со вздохом ответил Иван и, попрощавшись, уехал.

Я оглянулся. До утра было еще далеко. Местность за вокзалом и в районе Лесного рынка была самая небезопасная. За вокзалом жили приезжие наемные рабочие и всякая шушера. Целые кварталы ночлежек, целые россыпи кабаков самого низкого пошиба – вот какой была территория за Тверской заставой. Я знал несколько кабаков на Лесной улице, в которых мог отсиживаться в ожидании поезда Теллер, и решил, не тратя времени, обойти их все. Это заняло у меня почти три часа, но своего беглеца я не нашел. Уставший и сонный, я сел в ближайшем к вокзалу кабаке и заказал крепкого кофе. Возможно, Теллер сейчас прячется в каком-то из домов, а может быть, даже сидит во дворе, забившись в темный угол, где подвыпившие рабочие справляют нужду.