Но в действительности его не казнили, как и не подвергли пыткам, а перевели в тюрьму, поскольку, хотя Калифорния и признавала смертную казнь в принципе, но в то время в штате никого не казнили. Кемпер показал себя спокойным, нашедшим общий язык с другими заключенными и с охранниками, и ему постепенно предоставили некоторые привилегии, хотя, конечно же, предоставлять свободу ему никто не собирался.

В серии наших с ним интервью, которые начались через пять лет после преступлений, Кемпер поначалу сосредотачивался на фактах об убийствах и поведал мне ряд подробностей, интересных для сотрудников правоохранительных органов: например, что он действительно старался, чтобы его машина походила на полицейскую, и что он вырывал зубы жертв, чтобы их не опознали. Об убийствах он говорил совершенно обычным тоном, не чтобы шокировать меня, а словно он миллион раз проигрывал их в своем воображении и воспринимал их как нечто постороннее для своей повседневной жизни. По его уверениям, никто, кроме патологоанатомов, не знал про трупы больше, чем он; например, его все еще забавлял тот факт, что один из судебных медицинских экспертов, делавший доклад об одной из жертв, не понял, что он перерезал ей ахилловы сухожилия не из-за какого-то странного ритуала, а чтобы предотвратить трупное окоченение, которое помешало бы его совокуплению с трупом.

О детстве он рассказывал тоже не с сожалением и не с желанием избежать ответственности за убийства, а как бы немного удивляясь тому, что ему довелось испытать. То, что климат в их семье и отношения с матерью были ненормальными, он начал осознавать только в клинике Атаскадеро. Он постепенно восстанавливался, когда его освободили из исправительного учреждения для несовершеннолетних и, фигурально выражаясь, снова поместили в кипящий котел. Я спросил, совершил ли он сексуальные акты с телом его матери после убийства; он посмотрел на меня и сказал, что «унизил ее труп». Он понимал, что хотя и избавился от источника проблем, но не избавился от самих проблем, и, возможно, никогда не будет готов к жизни в обществе. В равной степени было важно и то, что его фантазии, толкающие его на убийства, со временем усиливались и становились все более изощренными. Тем не менее в ходе убийств всегда что-то шло не так, как было задумано, или он полагал, что мог бы сделать что-то идеальнее. Такое стремление к совершенству также подталкивало его к следующему преступлению. Кемпер пришел к выводу, что реальное убийство никогда не бывает настолько же хорошим, как фантазия, и никогда не будет.

Во время трансляции 1988 года Кемпер и Гейси вели себя так, как я и ожидал от них. Кемпер откровенно рассказывал о своих преступлениях, во всем признавался, временами углублялся в детали и давал неплохие объяснения о той роли, которую в его убийствах сыграли фантазии. Его рассуждения для некоторых слушателей оказались настоящим откровением. В каком-то отношении подробные воспоминания и объяснения Кемпера показывали, что даже таких чудовищных преступников следует оставлять в живых. Я считаю, что их нужно не казнить, а приговаривать к пожизненному заключению и консультироваться с ними, чтобы понять, как предотвращать подобные убийства. Казнь таких людей, с общественной точки зрения, не приносит никакой пользы. Она не сдерживает других убийц, которые настолько погрязли в своих фантазиях, что их не останавливают даже мысли о поимке и казни. И смертная казнь в действительности не экономит государственные деньги, потому что в наше время расходы на нее достигают миллионов долларов. Гораздо полезнее оставлять таких людей, как Эд Кемпер, в живых, чтобы их можно было изучить.