Наконец и Педро привел Яго. Они сели за стол, и закусили, чем бог послал. И только после этого начальник вздохнул и сказал:

— Такое дело, товарищи. В Гавану мы сейчас вернуться не сможем.

Мигель флегматично продолжил ковыряться в зубах зубочисткой, только что отщепленной от стола. И только я решил спросить:

— Почему?

— Дорога перекрыта войсками, — объяснил Яго. — Никого не пропускают на север.

— И сколько это продлится?

— Никто не знает.

— Останемся здесь? — продолжил я выдавать очевидные вопросы.

— Опасно. Хоть полиции в Гисе полторы калеки, но мало ли что может случиться. Лучше вам переждать опасные времена у нас в лагере, — сказал Яго и вдруг замолчал. Словно проверял, как мы отреагируем.

В комнате стало тихо, только за стеной вдруг решил объявить о себе в неурочное время петух, громко прокричав свой боевой клич.

* * *

Быстро начались сборы. Тут бы вроде и собираться нечего — имущества у нас никакого, сел в машину, да поехал. Как бы не так. У нас был довольно громоздкий сейф, самая большая свинья-копилка на Кубе. И мы начали корячиться, вытаскивая гипсового Батисту в кузов. На этот раз в четыре пары рук, что, к сожалению, скорости не прибавило. К тому же в самом начале ящик упал на ногу Мигелю и отбил большой палец на правой ступне. Вроде и ерунда, если не надо участвовать в соревнованиях по бегу, но болит.

Когда диктатора окончательно спеленали в мешковину и привязали к бортам, Яго объявил:

— Первый пункт — Манзанильо. Там переночуем. А дальше… — он усмехнулся и махнул рукой. — Потом узнаете.

Очень разумно. Даже если кого-нибудь схватят, всё что узнают власти — мы отправляемся куда-то в горы. Плохо, что если проводник нас внезапно покинет, то никто из нас точно так же не узнает о маршруте. Секретность, она такая.

Громадным плюсом было моё изгнание из кабины в кузов. Я стал пассажиром! Сантьяго заявил, что поведет сам. Другой бы спорил. Я — не буду.

Наш отъезд ознаменовался появлением новой глубокой царапины на крыле. Но кто я такой, чтобы спорить с опытными водителями? Я, кстати, заехал в дворик без повреждений, хоть и с четвертого раза.

Чем хорошо в кузове — отличный обзор. Я по дороге сюда почти и не видел ничего — смотрел на дорогу. А тут — сидишь, ветер приятно обдувает лицо, обозреваешь окрестности. Пыль, правда, на зубах скрипит, но это дело такое.

Ехать недалеко — за неполных два часа управились, и я наблюдал такие же мелкие домики окраины, как и везде. Никакого асфальта, обычная грунтовка. И то, что мы приехали именно в Манзанильо, а не проезжаем очередную деревушку, подтверждалось тем, что конца этим домам видно не было — они тянулись вдаль сколько хватало взгляда. Надеюсь, там, где мы остановимся, есть возможность помыться.

После хибар и мазанок пошли дома посолиднее. Наверняка их строили лет сто назад, солидные идальго обустраивались здесь, как они думали, на века. Но жизнь оказалась чуть суровее, и сейчас стены порядком облупились, кирпич покрошился, фундаменты сели, пустив трещины. Жить можно, но уже не господам — те переехали куда получше, где свиньи и гуси не ходят по улице как у себя во дворе, а торговля идет в приличных лавках, а не с куска мешковины, брошенной прямо на землю.

И вдруг взгляд за что-то зацепился. Я поначалу не понял, и повернул голову, чтобы еще раз глянуть. Благое дело, быстро по этим улицам не поездишь. На пригорке стоял дом, беленый извёсткой, как и почти всё. Вот только над дверью была табличка с крючковатыми буквами иврита, а рядом для уверенности неизвестный маляр кривовато нарисовал менору, а рядом с ней — могендовид. Кусок моего сна встал перед глазами. Молящий об одолжении Йося.

* * *

Во двор нашего временного пристанища заезжать не стали — маловато места, да и улочка узковата, даже для «фордика».