— Я буду читать молитву с самого начала. Это принято. Когда дойду до тех слов, вы будете повторять за мной. Сможете?

— Только не очень быстро, я ведь язык не знаю.

— Хорошо, Луис. Начнем.

Читал он красиво, с выражением. Не бубнил, не завывал, и не тряс головой. Чуть запрокинув голову, прикрыв глаза, он будто забыл обо всём. Впрочем, когда он остановился, я понял, что теперь наступила моя очередь. Повторять незнакомые слова было не очень удобно, временами я запинался и ошибался, и тогда раввин терпеливо повторял.

Молитва оказалась неожиданно длинной, а Йося умер почти в самом начале, так что к концу у меня немного закружилась голова от обилия непонятных слов.

— Спасибо, Луис, что выполнили просьбу своего товарища, сказал Коэн, закрывая книгу. — Вы говорите, он был ашкеназ? Если хотите, я прочитаю «Эль Мале Рахамим». Это поминальная молитва. Так мы почтим его память.

Я кивнул. Эта молитва короткая, слышал ее. От меня не убудет. Надеюсь, что Йосе стало легче на том свете.

* * *

На следующий день мы выехали из Манзанильо. Долго тряслись по совсем ужасным дорогам, которые скорее были направлениями. Вечер встретили в маленькой деревушке, в доме на окраине. Там жила пышнотелая сеньора Розалия. Первым делом она сообщила, что ее сын ушел с Эль Команданте в горы еще в прошлом году. И дальше не теряла возможности говорить как на политинформации. Зато кормила нас так, словно мы всю жизнь голодали, а теперь ее задача — вернуть нам божеский вид. Каждый раз, когда я пытался отказаться от очередной порции фасоли или свинины, Розалия с сияющим лицом, на котором блестели от пота капельки, а вокруг рта чернели усики, приговаривала: «Ешь, мой дорогой, ешь! Тебе нужны силы! Наши парни должны быть сильными, чтобы сражаться за Кубу!»

Яго, сидя за столом, с довольным видом кивал, подхватывая её слова: «Вот так, сеньора! Вы — истинная патриотка!» и прочее в этом духе. Я же, честно говоря, устал от этой бесконечной революционной риторики, но ничего не поделаешь. Зато кормят, и этот факт покрывает всё остальное. Пусть мелют языком сколько угодно, я привычный. И организму это идет на пользу: вроде мышцы появились, даже на животе какой-то намек на кубики есть. Пока это вижу только я, но путь выбрал правильный. Тренировки и сытная еда. Вот два простых рецепта.

Пока сеньора колдовала у очага, я не сидел без дела. Помогал ей по хозяйству — таскал воду, рубил дрова, ощипывал и обжигал кур. Всё это было привычно. К тому же так время идет быстрее, чем когда бездельничаешь.

Утром третьего дня мы снова загрузились в наш «Форд». Мигель, несмотря на распухший большой палец на правой ступне, который он отбил накануне, бодрился, но я видел, как он морщится при каждом шаге. Ступня отекла, палец посинел и разбух.

— Ничего, скоро доберёмся, — подбадривал его Сантьяго. — Осталось совсем немного.

Дорога, по которой мы ехали, была уже совсем тропой. Иногда она сужалась до едва заметной колеи, заросшей высокой травой и кустарником. Стволы деревьев, раскидистые и мощные, смыкались над нами, создавая полумрак, который усиливался от низко висящих туч. Солнца не было видно, и воздух был влажным, тяжёлым, насыщенным запахом прелой листвы и земли. Некоторые участки были такими заросшими, что я с трудом различал, где заканчивается дорога и начинается лес. В одном месте нам пришлось пробираться через заросли колючих кустов, ветки которых скрежетали по кузову грузовика.

Я невольно подумал, что случись что, и мне бы никогда не найти обратный путь. Эти дороги были похожи на лабиринт, созданный самой природой, где каждый поворот, каждый холм казался одинаковым, и ориентироваться можно было только по каким-то еле заметным приметам, известным лишь тем, кто по ним передвигался не один раз.