|
Воздух наполнял мою грудь, и при каждом медленном вдохе я – как и каждый человек на земле – ощущал внутри горячую и влажную пустоту самой жизни. При мысли о смерти я не испытывал страха – только странное спокойствие и даже готовность умереть. Почему бы нет, если умереть так просто и приятно?… Но потом я увидел – или вообразил, что увидел. – Джея, который, зашедшись в приступе кашля, согнулся чуть не пополам. Сначала он кашлял сильно, мучительно, но постепенно кашель – или Джей – или оба – слабели. Успел ли он съесть рыбу? Или Элисон сумела ему помешать? На мгновение я залюбовался ее волосами, которые сейчас представляли собой парик из спутанных, полупрозрачных змей, ритмично колыхавшихся над ее головой. Элисон опустилась на колени, и я стал смотреть, сможет ли Джей встать на ноги или нет. Было ли это видением, галлюцинацией или реальностью, я так и не успел понять. Яркие искры вспыхивали у меня перед глазами – вспыхивали и примерзали к лицу, покрывая кожу как глазурью, которая, в свою очередь, трескалась, превращаясь в мозаику, сложенную из неправильной формы кусочков – крошечных участков окоченения и нечувствительности. Один за другим эти похожие на чешую кусочки отпадали от моего лица. Это продолжалось до тех пор, пока мне не послышался звук, до странности похожий ни звук еще одного выстрела: пока я не увидел – или не вообразил, будто вижу прямо перед собой медленно вращающуюся против часовой стрелки пулю и тянущийся за ней призрачный голубоватый дымок. И когда пуля была уже у самого моего лица, от него отвалилась еще одна подтаявшая чешуйка, и пуля, попав в нее, раздробила ее, как стекло, но без малейшего звука, а затем пролетела дальше – сквозь пустое место в моей щеке.
Разумеется, это было невозможно. Тем не менее я испытал такое чувство, какое, вероятно, испытывает рушащийся дом или складывающаяся картонная коробка: сердце провалилось куда‑то в легкие, затем опустилось еще ниже – в такие сокровенные глубины, что я едва ощущал его биение. Потом я ослеп. Меня окружила… нет, не темнота. Ощущение было таким, словно я погрузился в ничто, в пустоту; примерно так же чувствует себя человек, когда во сне пытается увидеть мир вокруг. Только в ухе продолжало вибрировать что‑то большое, и я подумал, что это, вероятно, барабанная перепонка, отзывающаяся на громкий человеческий голос. Еще я чувствовал тепло, или, точнее, дым, а может – отработанный пар, который проникал в мои ноздри; его запах казался смутно знакомым, но опасным, почти угрожающим. И еще я слышал крик, который, казалось, будет колебать все ту же барабанную перепонку до бесконечности, и только много позднее я догадался, что это был женский крик, но кто кричал, я так и не понял. Очень трудно узнать даже хорошо знакомые вещи, если ты съел кусок китайской рыбы шао‑цзу. Очень трудно узнать кого‑то, даже если это ты сам, и тебе остается только надеяться, что где‑то глубоко внутри еще остался глоток воздуха – теплый влажный комок в уголке легкого, который и зовется жизнью. Достаточно отчетливо ты понимаешь только одно: лежать на холодном черно‑белом полу Кубинского зала, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, означает сделать первый шаг к окончательной и бесповоротной смерти.
10
Я очнулся в сырой лязгающей темноте – холодной, промозглой, остро пахнущей выхлопными газами. Сверху на мне лежало что‑то громоздкое, колышущееся и перекатывающееся из стороны в сторону, причиняющее боль моей спине, затылку и ногам. Лицом я упирался в липкий, скользкий пластик. Я попробовал пошевелиться, и сразу же острая боль пронзила мне шею. Тогда я расслабился, и боль постепенно отступила. Какое‑то время спустя я предпринял еще одну попытку освободиться. На этот раз мне удалось столкнуть с себя неизвестный груз, и дышать сразу стало легче. Вокруг по‑прежнему было темно, но я догадался, что нахожусь в закрытом металлическом кузове грузовика, движущегося со скоростью сорока или пятидесяти миль в час. |
