Береста затрещала, как живая, сжимаясь в широкие браслеты. Скоро дымом заволокло всю хижину. Потом вытянуло дым через пробитое в стене под очагом отверстие. Снова стало всё видно в сумеречном, закопченном жилище.

Полян досыпал углей и взялся за мехи. Несколько минут работал молча, потом глянул в сосуд — угли в горшке багровели и разгорались всё ярче.

Славянин вышел и скоро вернулся, неся в руках молодого петушка. С полки под невысокой крышей хижины взял круглую лепешку, разломил её и куски бросил на жаркие пылающие уголья.

Потом отрубил голову петушку и обрызгал сосуд горячей кровью ещё бьющейся в предсмертных конвульсиях птицы. С серьезным, почти страшным лицом, шепча что-то тихое, испуганной Заряне непонятное, бросил в огонь голову и туловище жертвенного петуха, ещё досыпал углей и опять заработал мехами.

Когда снова разгорелись угли, доверху нагрузил сосуд истолченной рудой, прикрыл крышкой и с тех пор качал воздух, уже ни на минуту не останавливаясь, то одной, то другой рукой нажимая на ручку мехов.

Заряна широко раскрытыми глазами смотрела на кузнеца. Она не знала ещё, что задумал отец, о чём просил богов, хлебом и кровью платя за ожидаемую помощь, но и не зная, чего добивается Полян, твердо уверена была — добьется! Девочка верила не так в милость богов, как в мудрость и удачливость сурового славянина.

Прошли часы. Полян уже не однажды осторожно постукивал железным стержнем по краям раскаленного горшка. Лицо умельца было сумрачно.

Заряне жаль было отца, хотелось хоть чем-нибудь помочь. Она то подносила ему черпало с холодной водой, и тогда он, не отрываясь от работы, припадал к нему сухими губами и пил с жадностью, то ласково отирала своим рукавом влажные капли с разгоряченного лица мужчины.

Когда нагрелась вода, немало уже постоявшая в душном, продымленном жилище, девушка взяла долбленое деревянное ведерко и выбежала из полуземлянки.

Недалеко от дверей сидели два старых славянина. Один из них встал и подошел к девочке.

«Что он удумал? Что делает?» — спросил старик, кивая головой в сторону только что закрывшейся за Заряной двери. Видимо, долгие стуки песта, а теперь жаркий, не по-летнему, огонь, горящий в Поляновой хижине, заинтересовали жителей городища, но зайти они не решались, не желая беспокоить мудрого и несколько загадочного для них умельца.

Осторожная девочка молча пожала плечами, руками развела: не знаю, мол, сама, — и поспешила вниз к источнику. Набрала воды. Хотела бежать в городище, но, подумав немного, направилась к речке, что протекает метрах в двадцати от ключа.

Через несколько минут запыхавшаяся Заряна вбежала в хижину, торопливо подошла к очагу и, опустившись перед ним на колени, положила на раскаленный сосуд венок из белых водяных лилий.

Полян ничего не сказал, только глянул на девочку ласково и сильнее задвигал ручкой мехов. Ещё через некоторое время славянин, постукав в который уже раз по стенке горшка, посветлел, вдруг оживился.

«Рождается», — проговорил он глухо. Это были первые его слова за весь день. Опять ничего не поняла девочка и опять не спросила ничего.

«Кто рождается? — в голове её пронеслись десятки предположений, один другого нелепее и фантастичнее. — Кто?»

«Отрывается… — шепчет через несколько минут Полян.