ГЛАВА XVIII. ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ

Над лесами, дубравами, над болотными топями, над старым высоким гнездом-городищем пролетали дни, пробегали месяцы, проходили годы. Шесть лет прошло с тех пор, как появился у высокого вала черный беглец с девчонкой за спиной.

Не согнули Поляна годы, хоть серебяными нитями прошили его черную голову и черную густую бороду. Всё так же, не зная устали, копал он рудую землицу, никого, кроме Горюна, не подпуская к открытому им и единственно до сих пор известному в окрестности месторождению железной руды. Всё так же сам с молодым, навек безмолвным помощником варил и ковал железо.

Только варил уже не в горшке на домашнем очаге: из камней и глины построил рядом с кузницей здесь, у края городища, настоящий сыродутный горн — домницу. Теперь уже с двух сторон прилажены были глиняные трубки — сопла, — и с двух сторон нагнетали воздух внутрь раскаленного горна неустанные мехи. Уже не кусочек железа с кулак величиной, а крицу в пять-восемь килограммов давала каждая варка.

По-прежнему Полян был единственным металлургом в окрестности, и изделия его всегда находили выгодный сбыт на соседних городищах.

За мудрость, за власть над огнем и металлом кузнеца уважали и боялись. Население считало его колдуном. Его слово стало решающим на совете старейшин общины, к нему приводили и приносили больных, прося излечить, он же врачевал скот, заливал смолой раны, прокалывал вздувшийся бок корове, приготовлял отвары из одному ему известных трав.

А когда боевая гроза надвигалась на лесные городища, по слову старого Поляна собирались рати ближних общин, чтобы сообща дать отпор непрошеным гостям или выручить осажденное кочевником городище.

— А Заряна? — тихо спросила Вера.

— Заряна? Девочка за эти годы выросла. Превратилась в сильную здоровую девушку. — Дмитрий Павлович вынул опять из блокнота и подал Вере уже знакомый ребятам портрет девушки с диргемом на лбу.

— Была она белокура, как большинство славянок, синеглаза, смугла. Очень даже смугла — видно, сказалась частая работа с отцом у раскаленного горна.

— Она тоже ковала? — удивился Игорь.

— Бывало, хоть и не заставлял её Полян. Больше из желания всему научиться, всё уметь. Очень любопытна, пытлива была девушка. А то сменяла у кузнечных мехов уставшего или взявшегося за молот Горюна.

Жила Заряна на городище вольной птицей. Не то чтобы обидеть, посмотреть косо никто бы не посмел на неё — знали все, как любил её старый властный кузнец.

Умная была девушка, добрая и негордая. Другая с таким отцом, может быть, и заважничала бы, а она — нет. Что только отличало её от сверстниц — серьезная была, задумчивая. Не часто слыхали подруги её смех, зато по-прежнему часто пела она. Голос был у девушки чистый, задушевный, и пела она, как и в детстве, всё больше свои, приднепровские песни.

Пела подругам в лесу, пела Поляну в хижине. Сядет вечером после работы у ног молчаливого кузнеца и запоет негромко о Днепре, о родных полях и селах. Полян осторожно, ласково сильной прокопченной рукой гладит дочь по русой голове, иногда тихо, чтобы никто чужой не слыхал, подпевает ей, а чаще молчит.

«Днепро… родина…»

А девушка прижмется к кузнецу, ласково в глаза ему посмотрит, словно утешить хочет, чувствует, что тоскует на чужбине одинокий старик.

Так вот. Наступила ещё одна осень. Решил Полян заготовить и обжечь запас руды, чтобы на всю зиму обеспечить работу домницы. Полян с Горюном копали.