Скоро заживо погребенные были совсем откопаны, и тогда славяне поняли, почему оказался под обвалом мудрый Полян: и до сих пор он стоял на коленях, опершись на локти, телом своим и жизнью своей защищая от тяжкой массы земли Горюна. Мертвого Горюна. То ли задохнулся под землей бедный юноша, то ли не выдержало сердце. Голова Поляна была ближе к выходу, и это, видимо, спасло кузнеца — он мог дышать.

Их рядом положили на траву. Полян очнулся.

«Горюн? — строго оглядел стоящих вокруг, взгляд на миг потеплел, остановившись на лице Заряны. — Горюн!»

Девушка заплакала. Кузнец бессильно уронил голову набок и тут только заметил лежащего рядом с ним юношу. С трудом дотянулся рукой до груди своего ученика, привычно нащупал сердце… и закрыл глаза. Из-под ресниц выступили слезы, первые за десятки лет.

Стыдясь слез отца, Заряна склонилась и закрыла голову Поляна своими косами, её слезы падали на его лицо. Своих слёз она не стыдилась в эту минуту.

ГЛАВА XIX. МУЖСКАЯ СМЕРТЬ

Выжил Полян. Но не стало больше гордого и могучего Поляна, первого в совете, неуемного в труде.

Теперь это был тихий, сгорбленный старик с трясущейся головой, с бессильными руками. Только чело было серьезно и строго нахмурено, словно не оставляла его какая-то большая неотвязная дума, да глаза смотрели, как раньше, — строго и пытливо.

По-прежнему старики звали кузнеца, когда надо было решить какой-нибудь важный для общины вопрос, по-прежнему к нему первому обращались за советом.

Заряна приводила отца. Кузнецу уступали почетное место в кругу, а девушка тихо вставала за его спиной. Полян внимательно слушал, пытливо смотрел всем в глаза и… молчал.

Внимательно слушала и Заряна. Только она одна из молодых присутствовала на этих совещаниях старейшин общины.

Кончился март. Ночи стали звездные, но темные. Старики говорили: «К большой воде», — ждали обильного разлива. К утру ещё крепко примораживало, днем же было солнечно и тепло. Овраги по обе стороны городища пенились и шумели мутными вешними водами.

Как-то теплым полднем вышел Полян из душной и дымной землянки Был он в высокой меховой шапке, в нагольном полушубке из волчьих шкур, надетом поверх длинной холщовой рубахи, в холщовых шароварах и овчинных теплых сапогах. Лаптей он не носил — не подобало ему, первому человеку на городище, быть лапотником.

Заряна, как всегда, следовала по пятам за больным отцом.

Между землянкой и холодной пустующей домницей стоял плетеный и обмазанный глиной кош, доверху наполненный обожженной, истолченной в порошок рудой. Возле — другой, полный древесного угля. Поодаль громоздились груды ещё не истолченной руды.

Полян грустно смотрел на своё, ещё при жизни его осиротелое хозяйство, потом открыл кош, набрал полные горсти руды и зашептал вдруг что-то, впервые с того недоброго дня.

Заряна близко к губам отца наклонила голову, стараясь понять, что он шепчет, но тихие слова кузнеца были совершенно бессвязны.

Минуту девушка колебалась, с болью глядя на ржаво-красные от руды большие руки отца, потом своими руками крепко сжала в кулак его пальцы.

«Держи, отец, держи… пойдем», — и повела его к старикам. Недалеко от вала стояла большая землянка. В ней никто не жил — это была общая мужская хижина, куда сходились славяне обсуждать общинные дела.

— Вроде как клуб сельский, — добавил дед.

— Да как сказать? Скорее как правление колхоза или сельсовет.