Облегченно вздохнули старики. Значит, и боги милостивы, и душа Кузнецова не гневается.

Когда на вторые сутки догорел костер, собрали остатки не вполне сгоревших костей, груду пепла, насыпали в глиняный горшок. Горшок в бдын поставили. Потом всей общиной начали курган насыпать. Копали землю, мешками да корзинами сносили за круговую ограду и там ссыпали. Когда на метр с четвертью примерно насыпали, разровняли землю и на круглой площадке над прахом Поляковым три дня пировали.

— Над прахом… — тихо повторил Глеб.

— Заметил? — улыбнулся Дмитрий Павлович. — Мы часто говорим так и не знаем уже обычно, откуда взялось это выражение. А оно, безусловно, ещё с тех пор в народе живет, когда покойников своих славяне не закапывали, а сжигали…

Три дня пировали северяне — тризну правили. Потом снова за лопаты взялись и всей общиной досыпали курган. Поставили на нем толстый дубовый столб, на столбе вырезали, как умели, изображение мужчины с молотом и мечом в руках.

Столетия прошли, сгнил столб или, может, при лесном пожаре сгорел. А курган стоит. Правда, пониже стал — ветры его верхушку развеяли, дожди размыли, вокруг него за столетия из пыли да из лесного перегноя новый слой почвы вырос.

Стоит курган и тысячи лет ещё стоять будет молчаливым памятником мудрому Поляну, если только не разроет его какой-нибудь дотошный археолог.

ГЛАВА XX. УХА НА БУКСИРЕ

Сегодня на раскопках выходной день. Дмитрий Павлович ещё вчера вечером уехал в Колодное. Обещал вернуться к пяти часам вечера.

Ребята решили с рассветом отправиться на рыбалку. На этот раз делом рыбацкой чести было вернуться с настоящей добычей. Дед пообещал при Дмитрии Павловиче, что к вечеру будет знаменитая уха. Как же прийти после этого с пустыми руками?

Вооружился Глеб до зубов: кроме своих двух окуневых удочек и одной легкой, пескариной, приготовил новую — щучью, только что снаряженную: крепкое бамбуковое удилище, новая леса, большой пробочный поплавок, тяжелое грузило и на конце, на тонкой стальной струне, трехжальный якорек.

В село ребята сбегали только на часок — предупредить домашних, что ночевать будут на городище, взять продуктов да накопать красных навозных червей.

Спали в курене. Чуть забрезжило, и дед, исполняя просьбу рыболовов, поднял их с постели.

Кто ночевал на вольном воздухе да на свежем душистом сене в начале теплого августа, тот знает, как на рассвете сладко спится. Хоть и хорошо кругом и радостно, хоть и восток расцветает и первые птицы приветную песню начали, а глаза ничего бы не видали, ничего не слыхали бы уши… до того спать хочется.

Истинным нужно быть охотником, чтобы без раскачки вскочить на ноги и бежать в золотую, ещё предвосходную рань, захватив котелок для живцов и подрагивающие на каждом шагу гибкие удочки.

Игорек поднялся не сразу. Дед поднял его, щекоча за ухом тонкой травяной былинкой.

— Вставай, герой, час клевный — рыба ленивого не ждёт. Ранняя птичка уже носок вытирает, а поздняя глаза только продирает. — И вдруг закричал зычно, верно вспомнил солдатскую службу: — Подъём!

Игорь встал и, провожаемый беззлобным смехом старика, поспешил догонять уже сбежавшую с городища раннюю птичку — Глеба.

Да! Хорошо у реки на рассвете. Из воды рождается и дымными белыми пленками слоится легкий, как утренние мысли, туман. И небо голубое, как глаза тех славянских девушек и юношей, о которых рассказывал вчера Дмитрий Павлович.