Быстро вернулась девушка в жилище, набрала в черепок жарких углей, раздула огонь в горне, вложила в него железную полосу, мехами заработала.

Смотрит Полян, улыбается, головой кивает. Взгляд стал опять ясный, человеческий. А Кузнецова дочь раскалила железо, взяла его клещами, плашмя на наковальню положила. Потом правой рукой Поляковы руки с молотом над стариковой головой подняла.

Ударил раз кузнец, ударил другой, третий… и пал на наковальню сердцем. Едва девушка раскаленную полосу убрать успела.

Кончилась жизнь. Жил как надо и, как мужчине положено, умер с оружием своим в руках.

Мало радости о смерти рассказывать, ещё меньше о похоронах, да из песни слов не выкинешь.

У нас хоронить — тело прибрать с почетом, а у древних не то было: похоронить, значит отправить родного в другую, большую жизнь. Ведь верили тогда предки, что по смерти ещё куда-то, в зеленые светлые страны уходит человек. Надо, считали, к жизни этой покойника приготовить, с честью проводить. Сделаешь всё по обряду — душа отойдет от тела, «как дымец мал», и унесется к Сварогу. Нет — беда: на земле душа навсегда останется и будет бродить неприкаянная ведогонью-упырем, будет людей страшить, невзгоды на них накликать. А кузнеца-ведуна и живого-то побаивались.

Все мелочи обряда погребального старики серьезно обсуждали. Обсудили и решили отдельный курган колдуну-кузнецу насыпать. Большая это была работа, большая честь Поляну, да и нельзя было иначе по обычаю сделать.

В те века северянские курганы были семейными усыпальницами. Сколько вервей в селении, столько и курганов на могильнике.

Вот у Богдановского городища всех курганов сколько?

— Два у конюшен, — начал считать Глеб, — два у раздорожья, три в осиннике, три сюда, к городищу ближе, один в орешнике, отдельно. Всего одиннадцать.

Дмитрий Павлович кивнул головой.

— Видимо, было сперва четыре верви. Потом две из них разделились на три каждая и две — на две каждая. Вот и четыре маленьких группки — все родственные.

— А тот, что один в орешнике?

— Тот насыпан был над одним человеком, над пришельцем.

— Над Поляном?

Дмитрий Павлович опять утвердительно кивнул головой.

— Выбрали славяне ровное место, — продолжал он, — расчистили площадку, вбили кол посредине, колышком на веревке от центра аккуратно окружность провели. Потом наготовили толстых дубовых пластин метра по два в длину, и из них вкопали по окружности кольцевую ограду. В одном месте в ограде оставили проход и против него внутри ограды из таких же плах построили бдын — погребальный домик, в длину больше метра, почти метр в ширину и такой же высоты.

В бдын поставили несколько глиняных сосудов с жертвенной пищей — стравой для души покойника. Кто знает, сразу ли она уйдет в Сварожьи хоромы?

Возле ограды будущего кургана сложили большой костер из сухостойных дубовых стволов. На костер поставили долбленую лодку-однодеревку с телом Поляна. Разожгли жаркий огонь.

Со страхом и вниманием следили старики, куда пойдет дым костровый. Если по земле застелится, если пойдет низом в сторону городища — беда! Значит, сердится умерший, и боги гневны. Значит, не уйдет дух Полянов в счастливые далекие дубровы, а долго, долго окрест городища блуждать будет — вурдалачить, людей душить по ночам, кровь сосать… Но дым высоко поднялся вверх к ясному небу и только в выси медленно повернул к западу — к широкому родному Днепру.