Всяких красавиц я видела в жизни, но такой, как Дишка, не было больше и нет. Она хоть была и тогда уж чуток полноватой, да разве ж это изъян? Ростом – почти что с него, а он, Бендит, был, скажу вам, видный мужчина. Картина! Оба – русые, голубоглазые. Бендит тоже плотный такой, налитой. И одеться оба любили. Насчет того, что говорят: подходят друг другу. Эти – точно скроены были по одной мерке. Я на свадьбе у них не плясала, свадьбу сыграли в Калише, а от нас дотудова – с гаком. Но вскоре отец его, реб Бэцалэл, покинул сей мир. Раньше-то как: занемог – и бывай, моргнуть не успеешь. До сих пор не пойму: что с ним все-таки было? Гуткинд, наш врач, тоже, похоже, ничего толком не понял. Миндэлэ – с ног посбивалась, но исход, видать, был предрешен. Она и сама недолго потом с козел правила. Заживо, можно сказать, похоронила себя. А все потому, что не могла без мужа. Как иной – без руки.

Уже в точности не припомню, когда Бендит вернулся. Приехал сперва один, без жены. Потом привез Дишку. Принял дом и наследство. Дишка мебели понавозила! Я у баров наших такой не видала. А наряды ее! Один Бог знает, сколько их было и во что они ей обходились. А кольца! А серьги, браслеты! Дом реб Бэцалэла ей, вишь, не пришелся: во-первых, он старый. А кроме того, что за дом – на базаре! Поселяться среди евреев ей не хотелось. Ей нужен был дом с садом, с клумбами. Бендит и выстроил ей палац. Вот чего только им не хватало, так это детей. Я так понимаю, что Дишка себе там все-таки что-то попортила. И теперь не могла зацепить. Что-то все-таки там в Калише произошло, хотя, правду сказать, у нас поначалу она вела себя – что ты! что ты! А как уж любили друг дружку! Он ей – Дишкэлэ, она ему – Бендэлэ, воркуют, наглядеться не могут. Гулять соберутся – в обнимку. А в те времена про такое и не слыхали, но богачи! – им позволено все. А как Дишка на фортепьяне играла! – люди стояли под окнами! Она и пела красиво. И пешком – никуда. Сядет, бывало, в свой колес – и катит, как барыня. А если сегодня ей нужно, простите за выражение, в микву – кучер подвозит к самым воротам, извольте, мол, а сам потом ждет. Я один раз там ее видела. Голую. Кожа – шелк. Вся – кровь с молоком. А фигура! У нас в миквах такую не встретишь. А ее белье! А чулки с прицепками – к матькам прицепляются, извините. И была она вечно веселая, вечно шутит, хохмами сыплет. У нас в городе ее любили. Хотя подмечали: слишком о себе высокого мнения. Свысока разговаривает. Особо с богатейками нашими. Оно-то понятно, Калиш не Карцев. Она и по-русски ведь знала, и по-польски, и по-немецки. По-французски. Если прежде, до нее, Бендит одевался как принято, во все длинное, правда, зауженное в плечах, то теперь щеголял в шляпе и пиджаке. Только по праздникам и по субботам – в капоте. Бородку подстриг. Ну а что? На благотворительность они не жалели. Если помочь сироте или собрать кой-чего для бедной невесты – тут они щедрой рукой. А потом Дишка получила наследство, умер отец. Там, правда, еще были сестры и братья, но хватило, я думаю, на всех! Так и шло оно год за годом. Супругам, конечно, очень хотелось детей, но коль Бог не дает – не обрящешь.

В маленьком городишке все знают, что и когда у кого в котле закипает. Они хоть и жили от евреев отдельно, а прямо сказать – среди гойим, но что такое наш Карцев – всего с шишку! И во-вторых, у Дишки служили две девушки: еврейка и шикса. И еще у нее был свой кучер, стангрет, как она его называла. И был свой мэшорэс у Бендита, Мэндэлэ, или Макс. Вот они и рассказывали. В доме – множество комнат. Столовая комната, спальная комната, зала. Кабинет. Одна комната называлась так: будуар. В саду стояла беседка. Я забыла сказать: Дишка привезла с собой и кухарку из Калиша.