|
Ходит, мол, туда каждый вечер и сидит до глубокой ночи. Замечали, как он входил к ним и днем, когда Бендит занят на мельнице. Одна девка повстречала их – Дишку и Гальперта – прогуливающихся на люблинской дороге. Держат этак друг дружку за руку, а потом остановились и взялись целоваться. Губы в губы. От людей разве что скроешь? Даже у гойим начались разговоры. Бендит время от времени ездил в Варшаву, и тогда доктор совсем поселялся у Дишки, вроде жильца. Все так, кто один раз сошел с еврейской дорожки, от того всего ожидай. Особо кто молод и до ягод охочий. Когда десять раз на дню меняешь наряды – почему бы и мужчину не поменять? Ведь до чего вареники с вишней – а и те приедаются. Йейцер-хорэ, избавь нас Господь, он речист, вмиг уломает. Я-то лично тогда ничего не видала. Мы жили на другом конце, а во-вторых, я была беременна, носила Мэнаше. Но весь город шумел – ходил ходором. Куда ни заглянешь – в лавку, к резнику, – только и слышно: Дишка и Гальперт, Гальперт и Дишка. Бендит сначала не замечал или, может, прикидывался. Но сколько мужчина может молчать? И потом – ведь стыдно же перед людьми. Ей-то что, она пришлая, она чужая, а он, как ни ерзай, все-таки карцевский, наш! Вдруг слышно: Бендит навешал Дишке пощечин, а доктор, мол, этот распутник, выхватил револьвер. Я рядом там не стояла. Зима была лютая, таких морозов я больше и не упомню. Снегу повыпало! А потом он подтаял и смерзся – сплошь гололедица. По утрам прорубаешь дорожку лопатой.
Что-то все-таки между супругами произошло. Оно и понятно. Дишка еще в девицах, в Калише, обламировалась, так что кровь у ней в жилах текла трэйфная, испорченная. На Пэйсэх новость. Гальперт покинул город. То ли сам убрался, то ли вытребовали его – этого я не знаю. Бендит же был лиферант у полковника – поставщик и подрядчик. Так что мог и словечко подбросить в удобный момент. Гальперт уехал, если верить, прямо среди ночи, а на его место прислали нового. Маленький, пухленький, кривоноженький. И антисемит. Но какой – настоящий сойнэ-Исрул! Ну, проходит зима, опять приближается Пэйсэх. Бендит хоть и был он в вере не ахти усерден, а является тоже к раввину, на мацу записаться. Потом два человека идут с ним домой, и он выдает им на моэс-хитим изрядную сумму. Он, конечно, не прогадал: муку-то пасхальную потом на его же мельнице смалывали! А Дишки той совсем не видать. Снега как растаяли – грязь до колен. А к Пэйсэху речка вышла из берегов, дома по окна в воде. А бедняки с Мостовой улицы – те и вовсе узлы на чердак поперетаскали, там и живут. Ну, Дишка, известно, пешком по грязи не пойдет, а колес проехать не может. Говорить про нее перестали. Доктор Гальперт уехал, шарлатан этот подлый, – чего тут еще говорить? А вот Бендит мне несколько раз на глаза попадался. Грустный такой. И никому напрямик в лицо не посмотрит. Стыдно ему, понятное дело. Чтобы так человека жена опозорила! Рассуждали, что может дойти до развода, но он сильно ее, наверно, любил. А кроме того, он, понимаете, пустил в оборот ее деньги, а вложить деньги в дело намного легче, чем взять их назад. А во-вторых, если ей по сердцу – так он, может быть, размышлял, – то что ж, и его не убудет. Ближе к лету грязь высохла. Благодатные установились, теплые дни. Поля и сады вокруг нашего Карцева очень летом красивы, не то что в других городах. Обычно Дишка, как Пэйсэх закончится, ездила на базар, закупала сукно и бархат. Иногда ей нравилось самой сесть за кучера, покрасоваться на козлах. А если девушки, случалось, затеют бал, она, бывало, тоже там появлялась – но теперь перестала. Бендит – мрачен и хмур. На мельнице почти не показывается. Его в парнэсы произвели, стал чином в общине, а на сходы и не является. Идет по базару, весь распатлан, расхристан, не глядит. Его останавливают, у кого какое дело к нему – но он всегда в спешке, ему некогда! Раньше не видели, чтобы он курил, а теперь шагает задумавшись, трубкой пыхтит. |
