|
Как долго сможет он устоять? Ему ведь считаться не с чем, ведь он, как и она, Йэхида, – неверующий. Это именно он и внушил ей, что дух – никакой не плод Творения, а побочный продукт природно-естественного процесса, который он называл «эволюция». Йохэд не признавал Божественного Промысла, свободы выбора, святости и греха. Что же может теперь побудить его к воздержанию? Небось разлегся уже в коленях какой-нибудь крылатой бабенки и рассказывает ей про Йэхиду, как рассказывал ей, Йэхиде, про других. Хвастал своими победами. Как же быть? Что предпринять? Все каналы к нему перекрыты. Ждать милости не от кого. Прощенья не будет. Путь один – вниз, на Землю, в неуютную плоть, в этот ужас, называемый «тело». Тело – мясо и кровь, нервы, мозг, дыханье и прочая мерзость, от которой при одной только мысли пробирает мороз. Хотя фрумаки и сулят воскресение! Душа, видите ли, не остается, согласно их проповедям, вечно прозябать на Земле. По отбытии наказания душа якобы снова поднимается вверх, в мир, откуда спустилась. Какое ханжество, какое грубое суеверие, рассчитанное на простаков! О какой еще душе можно толковать после того, как она была тлением, гнилью, так называемой плотью? Нет, воскресение – миф, греза, наукой не подтвержденная. Утешительная ложь для душ примитивных и трусливых. Почему-то никто еще добровольно на кладбище это – на Землю – не отправлялся. Разве что несколько помешанных самоубийц.
2 Как-то ночью, когда Йэхида лежала в углу своей камеры, терзаясь воспоминаниями о Йохэде, о наслаждениях, которые он мастер был доставлять, о поцелуях его, о таинственном шепоте, играх, которым он ее научил, – явился Малхамовэс. Он обратился к ней: – Сестра, твое время пришло. – И никак нельзя отпроситься? – Живым отсюда никто еще не выходил. – Что ж, делай что полагается. – Покайся в грехах. Раскаяние помогает, даже сейчас. – Сейчас, когда меня вот-вот сбросят на Землю? Нет, раскаиваться мне не в чем, разве только, может быть, в том, что я мало грешила. Она умолкла, молчал и Малхамовэс. Потом он сказал: – Я знаю, сестра моя, что ты гневаешься на меня. Но я-то в чем виноват? Я не сам назначил себя ангелом смерти. Я – благородного происхождения, из верхнего мира. Там я много грешил, как ты – здесь, и меня спустили сюда стать тем, кем я стал. Мне так же не хочется убивать тебя, как тебе – умирать. Но поверь, смерть не так уж страшна, как ты рисуешь себе ее. Кое-что в моем ремесле я постиг. Да, спуск на Землю и погружение в лоно – дело малоприятное. Но затем – девять довольно сладостных месяцев. Ты все позабудешь, ничего не будешь помнить. Потом – начало второго посмертного семестра, выход из лона. Трудный момент. Зато детство – золотая пора. Тело гибкое, свежее. Ты обнаруживаешь и изучаешь все его слабости, познаешь законы нового существования, приспосабливаешься к нему. А потом оно так становится тебе дорого, что начинает казаться, будто вся эта смерть – и есть жизнь. А со временем начинаешь даже страшиться того дня, когда эта смерть прекратится… – Если ты должен убить меня, – прервала его Йэхида, – делай свое дело. Но слушать твои циничные россказни я не желаю. – Сестра, я говорю правду. Смерть длится только несколько десятилетий. Лишь самые закоренелые из преступников остаются в мертвых лет сто. Смерть – это только приготовление к новой жизни, к обновленному началу… – Хватит риторики… – Тебе следует знать: там тоже – свобода выбора и ответственность за содеянное. – И этот про свободу выбора… Знаешь, даже тебе, Малхамовэсу, эта чушь не к лицу… – Да, и свободный выбор, и ответственность за поступок. |
