|
Среди ужасов смерти, в глубине преисподней – та же Тора, те же законы и воздаянье по ним. По тому, как пребывала ты в смерти, воздастся тебе, когда ты вернешься сюда. Смерть – верстак для реабилитации душ. И кто это понимает, тот ее не боится.
– Ну все… Кончай со мной. – Не торопи меня. У тебя еще есть капля времени, и я должен дать тебе необходимые наставления. Так вот. На Земле тоже бывают деяния добрые и деяния злые. Самое большое преступление – это кого-нибудь снова к жизни вернуть. Даже в том горестном состоянии, в каком она находилась, Йэхида расхохоталась: – Это как же, один мертвец оживляет другого? – Именно. Дело в том, что плоть состоит из такой непрочной материи, что от неловкого прикосновенья рассыпается в прах. Ты вот считаешь, что воскресение вещь невозможная. А между тем это проще всего. Смерть – она как паутина. Достаточно слабого дуновения ветра… Так что возвратить кому-нибудь жизнь, даже себе самой – страшное злодеяние. Сокращать срок смерти нельзя. За это последует новая кара и новая смерть. Но мертвецов нельзя оживлять – потому что их нельзя убивать! Подобно тому, как здесь – жизнь под охраной закона, там под охраной закона – смерть… – Вранье. Ложь. Вымыслы Малхамовэса… – Нет, все это истина. Все законы там зиждутся на одном принципе: смерть ближнего тебе так же должна быть дорога, как собственная твоя смерть. Запомни эти слова, они пригодятся тебе в дольнем мире. – Не хочу слушать, невыносимо… И Йэхида заткнула уши. – Пойдем, сестра.
3 Прошли годы. Йэхида совсем позабыла тот мир, в котором когда-то жила. Но там оставалась мать – и каждый год она зажигала поминальные свечи по дочери. Здесь, на Земле, у Йэхиды была новая мать – мертвая. Как и мертвый отец. И мертвые братья. Мертвые сестры. Йэхида была студенткой горнорудного техникума и одновременно посещала семинар в университете. Университет носил пышное имя «Ригор мортис» и располагался в центре молодежного городка мертвецов, поставляя мертвые кадры для кладбищенских нужд. Была весна, время года, когда гниль на Земле расцветает всею своей коростой – зеленым и красным. От могил, от деревьев, надгробий, от вод, в которых омываются трупы, – поднималось зловоние. Мириады существ, еще недавно под снегом живых, выбирались на волю, становясь то цветами, то мухами, то бабочкой, то червяком – всякий сообразно своему предздешнему преступлению и своему наказанию. Они исторгали крики, рычание, шорохи – разноголосье агонии. Но Йэхида успела уже породниться с этим хэвл-хаволим, суетою сует мертвецов, и потому все вокруг представлялось ей жизнью. Она сидела в парке на скамье, устремив взгляд к луне – вечному черепу, слегка разбавлявшему земную тьму. Как всякий мертвец женского пола, Йэхида мечтала продлить свою смерть: предоставить могилу своего лона какому-нибудь только-только умершему. Но чтоб это стало возможным, нужен был еще «он», мертвец-самец. С ним ей следовало соединиться, а как это сделать без ненависти – без чувства, которое на лживом языке мертвецов называют «любовь»? Йэхида сидела на скамье, глядя в пустые глазницы и провал носа на черепе мертвой луны, и тут на другой край скамьи присел молодой мертвячок, в белом саване, в соломенной шляпе и башмаках, сшитых из кожи теленка. Два мертвеца стали в сумерках пялиться друг на друга, таращить глаза, которые и при солнечном-то свете – непроглядно слепы. Потом незнакомец спросил: – Извините, фройляйн, не скажете, который час? На этом обширном кладбище время всегда отмеряют. Каждый мертвец в глубине своего существа ждет, чтобы ссылка его поскорее закончилась. |
