|
А в чем была моя дурость? В том, что меня легко было разыграть. Скажут, к примеру: «Гимпл, у нашего ребе жена родила. Завтра занятий не будет». Ну я и не пошел в хэйдэр. А оказывается, меня разыграли. А откуда мне знать было? Как же, у ребецн не было, мол, живота! А я на ее живот и не смотрел. Где ж тут дурость? Все вокруг гогочут, аж трясутся. Рожи корчат, скачут передо мной, «хоронят»: «Эль молей – дуралей…» А то насыплют мне два полных кармана орешков – овечьих, конечно, – вместо изюма, что роженицам раздают.
Вы меня видите? Слабачком я не был. Врежу – Краков узреешь. Но я не драчлив по природе своей. Ладно, думаю, меня не убудет. Ну и всегда находились весельчаки за мой счет. Иду утром в хэйдэр, вдруг – гав! – как гавкнет собака. Я собак не боюсь, но лучше с ними не связываться. Еще бешеная попадется – и татарин потом не поможет! Ну, я ноги, конечно, в руки. А базар вповалку: это, видите ли, не собака была, а Вольф-Лэйб, местный вор, олэвхашолем. А как я мог это знать, если лаял он по-настоящему, этот пес носатый? Когда баламуты поняли, что меня можно, не получая по кумполу, разыгрывать, каждый решил, что должен попытать счастья. «Гимпл, во Фрамполь царь приезжает!», «Гимпл, в Турбине свалилась с неба луна!», «Гимпл, Ходэлэ Шмойш откопала за баней клад!» А я что тот Гойлэм. Потому что, во-первых, все действительно может случиться, как сказано где-то в Талмуде, в каком уж там пэйрэке, точно не помню. А во-вторых, не верить было мне уже невозможно. Попробуешь иногда возразить: «Э, бросьте, все это враки…» – тут такой поднимется гвалт! «Ах, ты не веришь? Обыкновенное дело – а ты нам не веришь? Весь Фрамполь – обманщики, да?» Сиротою я был. Дед, растивший меня, уже пахнул землицей. Ну, пристроил меня в пекарню. Что началось там – не спрашивайте! Каждая девка и баба, приходившая что-то испечь, должна была обязательно хоть разок на мне отыграться. «Гимпл, выглянь, там на небе ярид! Гимпл, раввин отелился и родил недоноска!», «Гимпл, корова летела над крышей и снесла два медных яйца!» А как-то прибегает ешиботник, знаток, понимаете, Талмуда: «Эй, Гимпл, ты тут пока ковыряешь лопатой, Мэшиех явился, там вовсю уже тхиэс-хамэйсим идет!» – «Как, говорю, может это быть, если шойфэр еще не трубил?» Тут как все заорут: «Трубил! Трубил! Мы своими ушами слышали!» Рейцэ-свечница влетает, осипшая, как всегда, и хрипит: «Гимпл, твои мама и папа встали из гроба! Они тебя всюду разыскивают!» Я, конечно, знал, что все это бредни и чушь, но… если все говорят! Накинул рубаху на плечи и вышел: мало ли что, а вдруг? А что я теряю?.. Ну-ну! Устроили мне настоящий кошачий концерт… С тех пор я поклялся: больше не верить. Ни во что. Никому. Никогда. Ничего, конечно, не вышло. Они меня так заморочили, я уже сам не знал, где правда – где вранье? Пошел к раввину, он говорит: «Писано в книгах: лучше будь глупцом во все свои годы, чем один час – злодеем. Никакой ты, говорит, не дурень. Дурни – они. Ибо не понимают: осрамивший ближнего утратит грядущую жизнь». Ну и там же на месте меня дочка его надурила. Выхожу от него, а она меня спрашивает: «Ты, – спрашивает, – стенку уже поцеловал?» – «Нет, говорю, какую еще стенку?» – «Такое, говорит, правило: пришел к раввину – стенку целуй!» Ладно, чмокнул я стенку сарайчика, денег, что ль, стоит? А она как завизжит, затрясется от радости: Гимпла-дурня обманула – тоже мне, большое искусство! Хотел уже бросить все и уехать. Но тут меня начали сватать. Это только сказать: сватать! Полы мне пообрывали, в уши так заливали, что там, наверно, мокрицы завелись. |
