Родила она, к счастью, мальчишку. В пятницу вечером шамэс громко хлопает в ладоши: внимание, евреи! Господин реб Гимпл имеет честь всех вас пригласить на шолэм-зохэр. Все смеются. У меня, чувствую, лицо запылало, как от пощечин. А что делать? Я ведь и вправду считался отцом малыша. Явилось полгорода. Женщины пряностей понанесли, из шинка бочку пива доставили. Ел я и пил со всеми, и меня поздравляли: «Мазлтов!» Совершили обряд, дал я мальчику имя в память отца моего, олэвхашолэм. Ну, потом разошлись, остаюсь я с роженицей один. Она занавеску приподняла и зовет меня: «Гимпл!» Подхожу. «Что ж ты, Гимпл, молчишь? Или кислого молока обожрался?» – «А что говорить, – говорю, – красиво ты со мной обошлась, с сиротою. Если бы мама моя, – говорю, – дожила б до сегодня, она бы опять умерла». Она говорит: «Гимпл, ты что, сумасшедший?» – «Ты из меня, – говорю, – сумасшедшего не изображай. Я все-таки взрослый мужчина». – «Да что с тобой? Что ты забрал себе в голову?»

Вижу, самое время разобраться начистоту. «Разве так, – говорю, – поступают? Ты же мамзэра, выблудня мне родила!» А она: «Ты оставь эти глупости! Запомни: ребенок твой!» – «Да откуда ж он мой? Мы всего-то пятнадцать недель как женаты». А она начинает втолковывать мне: это, мол, дитя недоношенное. «Недоношенное, – говорю, – не значит – неношеное!» А она про какую-то свою бабушку, у которой только скороспелки такие и были, и она, дескать, Элька, вся в бабушку – как две капли воды! И такими при этом клянется клятвами – гою на базаре поверишь! Я-то, по правде сказать, не поверил и на другой день поговорил об этом деле с нашим с меламедом. «О подобном же случае, – объяснил он, – имеется упоминание в Гемаре. Адам и Ева взошли двое на ложе, а сошли с него четверо. А поскольку любой, мол, из человеков сей Евы потомок, то чем же и Элька должна быть хуже своей прародительницы?» Так или иначе, а зубы он мне заговорил. Опять же, а кто может знать? Вот говорят же, что Исусёнок совсем без отца появился…

В общем, стал я уже свой позор забывать понемногу. Сильно мальчика полюбил, и он меня тоже. Завидит, бывало, и ручонками ну бултыхать, ну бултыхать! Ко мне, значит, просится. А бывало, зайдется, с ним это случалось, только я его в чувство и привожу. Зубки полезли – я купил ему костяную баранку с золотыми прожилками. Через день к бабкам бегал – то от сглаза спасал его, то от сморга. Работал тогда я как вол. В доме ребенок – потребностей больше. Да и Элька – что же врать? – вовсе мне не была неприятна. Хоть и честила она меня, и проклинала, и ползал я, можно сказать, у нее в ногах. Глянет – стоишь, молнией пораженный. А язычок, язычок! Она тебя в ребра и в печень, а ты улыбаешься, слушаешь: наслаждение!

Каждый вечер я получал от хозяина буханку хлеба, а для Эльки – сдобную халу, которую сам для нее выпекал.