– Это я… – лепечу.

– Гимпл? Откуда ты, – удивляется, – взялся? Тебе разве можно?

– Можно, – отвечаю, чуть жив. – Ребе позволил…

А сам весь как в лихорадке.

– Слушай, Гимпл, – говорит она, – ты бы вышел во двор, поглядел бы, как там коза. Что-то к вечеру ей похужело…

Я забыл сказать, мы держали козу. Я как услышал, что с козой не в порядке, бегом к ней, к ней привязан я всей душой, мне она – как человек. Добродушнейшее созданье…

Открываю сарайчик, коза стоит себе как ни в чем не бывало, коза как коза. Ощупал бока. Потянул за рога. Помял вымя, живот. Ну конечно, опять коры обожралась! А так все в порядке. «Спокойной ночи, – говорю, – тебе, козочка. Не болей, будь здорова». И бессловесное это животное отвечает мне: «Ме-э-э…» То есть спасибо, благодарствуем…

Вернулся и вижу: парень исчез.

– А где, спрашиваю, подмастерье?

– Какое еще подмастерье? – не понимает она.

– Да как же, тот самый. Из нашей пекарни. Он ведь только что, – говорю, – с тобой тут лежал…

– А все бы мои, – отвечает, – хворобы на твою голову! Можно – и в печень. А лучше – на всего на тебя и на всю твою жизнь! Не иначе, – кричит, – как нечистый вселился в тебя и мороку наводит. – И как заорет: – Вон отсюда, лунатик! Припадочный! Клепнутый! Колтень несчастный!

Я думал, весь Фрамполь сбежится. А тут братец ее из-за печки выскакивает, да как даст мне в потылицу! Кулаком! Хребет, думал, треснет. Молчу, каша заваривается, вижу, крутая. Не хватает еще, чтоб по городу слава пошла, что я колтень, с нечистым спознался. Кто станет покупать тогда мою выпечку, пропаду…

– Ладно, – говорю, – не строй из себя неструганую. Все понятно, не подымай шума. Кончили.

В общем, кое-как ее утихомирил.

– Кончили – так кончили, – вздыхает. – Черт с тобой, ляжь спать, и чтоб тебя там свело калачиком. Дугой. Колесом.

Утром в пекарне отзываю парня в сторонку. Так, мол, и так, что скажешь? А он на меня глядит, точно с крыши я сверзился:

– Х’лэйбн, – отвечает, – х’зол азой лэйбн… А тебе, говорит, обязательно к доктору надо. Или к старой знахарке-гойке. Боюсь, – говорит, – что пары заклепок у тебя все-таки не хватает. Вот здесь, – и тюкает меня пальцем по голове. И добавляет, сочувствует: – Мне тебя жаль, Гимпл… Так что не бойся, я никому, х’лэйбн, не расскажу.

На том и решили.

Чтобы короче: прожил я с Элькой больше двадцати лет. Родила она мне шестерых – двух мальчиков и четырех девочек. Все в эти годы было, всяко случалось. Но я как оглох и ослеп. Не слышу, не вижу. Еще и ребе мне, помню, сказал: «Благо тебе, если веришь. Писано: цадик своей верой живет».

И вдруг: с Элькой плохо. Началось вроде с ерунды – пупырышек на груди. Но годы ее, видать, вышли. Потратил я на ее болезнь состояние. Забыл сказать, что к тому времени я имел уже собственную пекарню. И во Фрамполе считался почти богачом. Врач – каждый к ней день. Все ворожеи, шептуньи перебывали у нас. Пьявки, банки. Доктор из Люблина приезжал: поздно.