– Прости, Гимпл.

– За что, – говорю, – прощать? Ты была мне женой, супругой.

– Ой вэй, Гимпл, все эти годы я тебя грязно обманывала. А теперь я хочу предстать перед Господом с чистой душой. Знай, Гимпл, что все эти дети – не твои.

Лучше палкой бы по голове.

– А чьи ж они? – спрашиваю.

– Кто их знает, – пожимает плечом, – разные бывали. Знаю только, что не твои.

И с этими словами запрокидывает головку, захлопывает глаза, и нет больше Эльки. А на белых губах – усмешка, как будто сказать хочет: «Ну как, здорово разыграла я этого дурня?»

Столько лет с ней промучился – и нате вам…

4

Как-то ночью – семь дней шивэ прошли – лежу я на своих мешках, то ли сплю, то ли нет. И является Тот. Да-да, сам Искуситель.

– Что же, Гимпл, ты спишь?

– А что ж мне еще делать? Поел бы вареников – нету.

Он:

– Вот они, люди. Оставили в полных тебя в дураках. Ответь же им тем же!

Я:

– Каким это образом?

Он:

– А ты каждый день, как приспичит, собирай хаштонэ в ведерко. А ночью заливай в тесто, пусть они, эти цадики фрампольские, жрут с-под тебя!

Я:

– А вам по ту сторону света зачем это нужно?

Он:

– Никакого потустороннего света и нет. Внушили тебе, что котенком беремен…

Я:

– Есть зато Бог!

Он:

– И Бога нет.

Я:

– Что же все-таки есть?

– Есть, – говорит, – бездонная топь, болото.

Так и вижу его, краснобая: бородка козлиная, рожки козлиные, зубы волчьи и хвост. И только хотел я его за хвост этот… – брык с мешков: как ребра целы остались! А тут мне, чувствую, как раз бы и надо. И тесто, гляжу, подошло, словно просит: ну же! ну! Короче, поддался я дьявольскому наущению. А когда развиднелось – помощник приходит. Ну, мы все по лоткам, тмином булки посыпали – и в печь. Он ушел, а я сижу перед огнем на куче тряпья: вот ты, думаю, Гимпл, и отомстил им. За весь свой позор на земле отомстил. Мороз на дворе трещит, а мне тут тепло и уютно. Жар в лицо пышет. Склонил я голову и задремал.

Сплю и во сне вдруг Элька приходит, в саване белом. «Гимпл, что ж это ты натворил?» – «Это ты во всем виновата», – отвечаю ей, а сам плачу. «Ты, Гимпл, дурень. Это ж если Элька тебя обманывала, весь белый свет виноват? Весь мир, значит, лжив? А я ведь только себя одну обманула. И за все теперь, Гимпл, расплачиваюсь. Там ничего не прощают, ты взгляни на мое лицо». Я глянул: лицо как уголь! И тут же проснулся. Долго оцепенелый сидел, чувствую: всё на весах. Один миг – и весь мой будущий мир, весь ойлэм-хаэмэс для меня навеки потерян. Но Бог мне помог. Схватил я лопату, хлебы повытаскивал, на двор выволок и – прямо на снег. Стал яму копать – земля мерзлая, не берется. Помощник идет. «Что это, хозяин, вы делаете?» – а сам побелел как мертвец. «А то, что ты видишь!» – говорю и закапываю всю выпечку. Потом отправляюсь домой, достаю деньги из тайничка и раздаю их моим ребятишкам. «Сегодня ночью, – говорю, – я, дети, видел вашу маму. Она, бедная, вся почернела».

А они сидят, онемели, слова не вымолвят.

– Оставайтесь, – говорю им, – здоровы и забудьте, что был такой Гимпл.

Напяливаю свой капелюх, натягиваю сапоги, беру сверток с талесом в одну руку, палку – в другую.