3

Три четверти года ждали ответа: рувы спорили между собой. Письма туда, письма обратно. И кто б мог подумать, что такое простое вроде бы дело заставит их перелопатить всю Тору! Элька, пока суд да сказ, опять родила, теперь уже девочку. В субботу, как полагается, я был в синагоге и вознес мишебэйрэх. И дал имя малютке, в память тещи моей, олэхашолэм. Хозяйки и девки в пекарне – опять языками чесать, весь Фрамполь упивался позором моим. Но я уже решил про себя: верить. Верить всему и всегда! Из неверия ничего путного не выходит: сегодня не веришь жене, завтра разуверишься в Боге.

Каждый вечер сосед наш, а он был подмастерьем у нас в пекарне, передавал Эльке хлеб от меня, ржаной и пшеничный, ну и несколько бубликов, кусок лейкеха или там ромовой бабы. Парень был он участливый, прибавлял ей, случалось, и от своей доли. Прежде, правда, он постоянно меня задирал, то в бок локтем ткнет, то по носу щелкнет. А с тех пор, как стал к нам домой заходить, переменился. «Знаешь, Гимпл, – говорит он мне как-то, – а ведь женка твоя ничего, и детишки такие смышленые. Ты не стоишь их, х’лэйбн!» – «А что ты скажешь насчет того, – спрашиваю, – про что люди болтают?» – «Языки у людей без костей, – отвечает, – а ты будь умней, и пусть тебя все это трогает, как прошлогодний мороз».

Как-то ребе посылает за мной и говорит:

– Ты, Гимпл, уверен, что обознался в тот раз?

– Конечно, ребе. Ошибся.

– Постой, но ведь ты это видел своими глазами?

– Может, – отвечаю, – это тень была. Тень от балки.

– Что ж, – говорит, – если хочешь, возвращайся домой. И благодари рува из Янова, это он раскопал один такой пункт у Рамбама.

Я припадаю к руке наставника, лобызаю и – бегом домой. Шутка ли, почти год не видеть жену и детей! Потом думаю: нет, надо остыть, вернусь-ка я лучше в пекарню, отработаю день, а уж там – на всю целую ночь, по-людски. Никому ничего не рассказываю, только на сердце, чувствую, праздник. Бабы и девки, конечно, меня, как обычно, подначивают, смехом захлебываются. Да залейтесь вы, думаю, хоть совсем, истина, видите, все равно на поверхность всплывает – как масло в воде! Если сам уж Рамбам решил, что «кошер» – дело чистое.

Поздно вечером, покончив с закваской, я беру свою долю выпечки, насыпаю мешочек муки-пеклеванки – и домой! В небе круглая светит луна, звезды сверкают. Я шагаю, а впереди бежит моя тень. Дело было зимой, накануне снегу насыпало. Иду я – и хочется петь. Однако час поздний, не будить же людей! Стал я что-то насвистывать, вдруг вспоминаю: нельзя, бесов к ночи накличешь. Пошел молча. Собаки лают вдогонку. У гойим на каждом подворье собака. Ладно, думаю, лайте, щелкайте злобно зубами, вы – собаки, а я человек. Мужчина, муж достойной жены, отец славных детишек…

Приближаюсь, а сердце: бух! бух! И вроде бояться-то нечего, и боязно как-то. Ну, будь что будет… Берусь потихоньку за клямку, отпираю, вхожу. В доме темно. Элька, наверно, уже уснула. Ставень прикрыт, через щель бьет луна. Остановился на миг возле люльки: девочка, ясное личико. И чувствую, что сразу ее полюбил. Шаг-другой – подхожу к кровати. И что же я вижу? Лежит Элька, и рядом – наш подмастерье, вот негодяй! Луна померкла. В глазах темно. Руки-ноги дрожат. Зубы пляшут.