– Как и ты.

– Как и я. С той только разницей, что я ни разу не давал ему денег и никогда не дам. У него их и так достаточно для человека, который только и знает, что есть, пить и спать.

– Ах, вот как! Значит, праздная жизнь вызывает у тебя отвращение?

– Лишь в том случае, когда к ней относятся как к серьезному занятию. Я твердо уверен в том, что на жизнь надо зарабатывать собственным трудом.

– А управлять поместьем – его труд? – хитро спросила она.

– Да, если управлять хорошо, – кратко ответил он.

– Мой дед учил меня относиться к поместью с величайшей заботой. Процветание Истона значило для него все.

– И результаты налицо.

– У меня здесь две школы и маленькая швейная фабрика для молодых женщин. К тому же скоро откроется сельскохозяйственный колледж, где будут учиться как мужчины, так и женщины. – В ее словах прозвучала нескрываемая гордость.

– Берти уже говорил мне об этом.

– Наверное, он считает меня сумасбродкой.

– Берти не понимает, какие социальные перемены происходят в его стране.

– Я свела его с моим другом Стедом, который попытался растолковать ему цели социалистической партии. Но у Берти хватило вежливости лишь на то, чтобы не зевать во время разговора.

– Могу себе представить.

– Должно быть, в душе он насмехался надо мной.

– Вероятно, более справедливым будет сказать, что Берти рассматривает женщин в первую очередь в качестве… средства развлечься.

– А ты – нет?

– Иногда, но далеко не всегда. В твоем случае – категорически нет.

– До чего же вы льстивы, господин Брэддок. – Называй меня Кит, – улыбнулся он.

– Я помню, когда ты впервые попросил меня об этом.

– В твоем будуаре в Коузе.

– Я тебя тогда так сильно хотела…

– Я заметил это.

– А сейчас я всеми фибрами души ненавижу Оливию, чёрт бы тебя побрал вместе с ней.

– Вполне разделяю твое чувство, поверь мне, дорогая.

– И все же не смог устоять перед ней.

– Просто я был зол как черт.

– Могу ли я как нибудь ночью воспользоваться тем же предлогом?

– Можешь, но только в том случае, если роль утешителя выпадет мне.

От его глубокого голоса у нее мурашки побежали по коже. В нем была какая то особая решительность, законченность, он обещал будущее, о котором она страшилась думать.

– Пожалуйста, поцелуй меня, – смиренно попросила она, потому что хотела отогнать от себя страх неизвестности, страх перед судьбой, которая могла оказаться к ним жестока. Потому что хотела быть с ним прямо сейчас, в эту минуту, а об остальном – тревожном и горьком – не желала думать.

– Кто нибудь может увидеть. Оглянувшись вокруг, она склонилась и приникла своими устами к его.

– Отчаянная ты женщина, – пробормотал он, беря ее за талию. – Наверное, за это я и люблю тебя. – И, поднявшись, потянул ее следом и поставил на ноги.

– Скажи мне это еще раз. Скажи, что любишь. – В ее голосе опять вибрировало волнение юной девушки. Никогда еще она не желала так страстно мужской любви. Это бесшабашное, отчаянное чувство застало ее врасплох.

На какую то долю секунды над берегом озера повисла такая тишина, что, казалось, можно слышать, как растет трава. И ей захотелось взять свои глупые слова назад.

– Я люблю тебя, – повторил Кит тихо и просто, без всяких многозначительных интонаций. – Я никогда и никому еще не говорил этого, – добавил он.