— Один?!

— А почему бы и нет? Разве ещё недавно ты не этого хотел?

Семён медленно поднял глаза и, встретившись с матерью взглядом, вздрогнул, потому что совершенно отчётливо понял, что она всё знает. Тогда, той страшной ночью, когда он получил из больницы известие о её смерти, он сидел в темноте, ожидая, когда же наконец наступит рассвет. Дрожа всем телом, он боялся признаться самому себе в том, о чём она догадалась без слов. Смерть матери тогда стала для него страшным потрясением, и, слыша, как ватная тишина, будто раскачиваясь из стороны в сторону, слабенько звенит у него в ушах, он трясся как осиновый лист. Но глубоко-глубоко, где-то в самом дальнем углу подсознания, безотрывно дёргаясь, словно гнойный нарыв, кто-то чужой и гадкий, совсем не такой, как он сам, тихонечко нашёптывал, что высокая цена за его свободу уже уплачена, а значит, глупо не взять то, что само шло в руки.

— Ты не должна так думать… — Семён бросил на мать затравленный взгляд. — Ты же ничего не знаешь. Ты не можешь знать, потому что тебя там не было. Слышишь, не было!

— Я ухожу, Семён.

Голос Надежды прозвучал совсем тихо, но парню показалось, что на него сверху обрушилась огромная лавина, словно придавившая его к полу. Задыхаясь, он с трудом сглотнул, и в его расширившихся зрачках плеснулся страх.

— Неужели ты способна променять меня на какого-то там Руслана? — прошептал он, и его лицо потемнело, став почти серым. — Всё, кончилась твоя материнская любовь, да?

— Твоего места в моём сердце никто и никогда не займёт… — начала Надежда, но Семён не стал её дослушивать.

— Хватит прикрываться красивыми словами, лучше прямо скажи, что этот мужик тебе дороже собственного сына! — закричал он.

— Как ты можешь?

— А ты?! — Он с ненавистью посмотрел на мать, ставшую вдруг чужой.

— Ну, всё, хватит! — Тёмно-серые глаза Надежды больно резанули Семёна, и, ошеломлённый выражением её лица, он мгновенно замолк. — Мне надоели твои упрёки и твой эгоизм! Ты не видишь и не слышишь ничего вокруг себя, для тебя существует только то, что удобно и выгодно тебе! Моему терпению настал конец! Я отдала тебе двадцать лет своей жизни, двадцать лучших лет, которых мне никто и никогда уже не вернёт! Я понимаю, для тебя было бы лучше, если бы я умерла год назад, тогда бы ты получил свободу, не разделив меня ни с кем!

— Прекрати! — Губы Семёна задрожали, и по всему его телу снова прокатилась отвратительная волна страха, что мать обо всём знает. Трясясь, словно в лихорадке, он плотно сжал зубы, чтобы они не стучали, и презрительно процедил: — Если для тебя моя любовь ничего не значит, уходи к своему Руслану. Я не стану тебя с ним делить, запомни. Выбирать тебе. Но двоих мужчин в твоей жизни не будет. Или он, или я!

— Семён, ну что за дикость? — огорчённо вздохнула Надежда. — Давай с тобой поговорим.

— Никакого разговора у нас с тобой не получится, мама. — Явственно уловив в голосе матери боль, Семён почувствовал, что ему становится легче. Словно мстя ей, он оторвал руки от лица, и в его глазах промелькнуло что-то, напоминающее радость. — Я никогда не соглашусь, чтобы этот человек стал твоим мужем, никогда!

— Ну что ж, сынок… Тогда мне придётся обойтись без твоего согласия.

— Ты же будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь! — со злостью бросил Семён.

— Ты знаешь, я как-нибудь с этим справлюсь. — Надежда взяла нож, стерла с него горбушкой остатки масла и спокойно, словно между ними и не было никакого разговора, стала нарезать хлеб.