Виктор Молотов, Александр Лиманский. Лекарь Фамильяров. Том 8
Глава 1
— Мишенька! — грянуло в трубке так звонко и радостно, что я невольно отстранил телефон от уха. — Привет, сынок! Ну как ты там? Почему матери не звонишь, а? Совсем забыл! Здоровье как? Кушаешь нормально или опять одними своими макаронами с сосисками питаешься, как студент? Голос катился из динамика тёплой, напористой волной, не давая вставить слова, перескакивая с вопроса на вопрос. Я стоял на крыльце, вцепившись в перила, и горло у меня сжималось всё туже. Для парня двадцати одного года это был обыкновенный докучливый звонок матери, из тех, что пропускаешь мимо ушей. Для меня, прожившего долгую жизнь и схоронившего этих людей много лет назад, это был голос с того берега. Живой, выговаривающий мне за макароны. — Привет, мам, — выдавил я, и собственный голос показался мне хриплым. — Всё хорошо. Питаюсь нормально, не голодаю. Работаю вот. — Работает он, — донеслось из трубки с ласковой укоризной. — Сутками небось в своей лечебнице пропадаешь, на зверушек этих здоровье гробишь. Худой, поди, как щепка. «Своей лечебницей» они называли ветклинику в которой я работал до того как открыл пет-пункт. О том, что у меня теперь она своя они не знали. На заднем плане что-то пророкотало густым басом, и я узнал отца, хоть слов поначалу и не разобрал. — Чего он там говорит-то? — повторил отец громче, поближе к трубке. — Где обитает вообще, спроси! Опять в шараге своей ветеринарной околачивается? Когда уже делом займётся, не пойму. — Лёша, не лезь! — мама прикрыла микрофон ладонью, но я всё равно расслышал. — Дай с сыном поговорить по-человечески! — И снова в полный голос, мне: — Не слушай отца, он ворчит по привычке, а сам тобой гордится, вон всем рассказывает, что ты фамтех. Миш, слушай, я ведь чего звоню-то. У нас послезавтра годовщина свадьбы, тридцать пять лет, представляешь? Своих собираем, тётю Раю, Лёшку с семьёй. Стол накрою, твой любимый пирог с капустой испеку. Приходи, а? Соскучились мы. Сто лет тебя не видели. Я молчал. Внутри всё переворачивалось. Пойти к ним означало сесть за стол с теми, кого я оплакал. Смотреть в живые, смеющиеся лица и каждой клеткой помнить, что им отмерено, что будет потом, чего они ещё не знают. И в то же время не пойти я не мог, никакими силами не мог отказаться от этого невозможного, незаслуженного подарка судьбы. — Хорошо, мам, — сказал я тихо. — Приду. Обязательно приду. — Вот и умница! — обрадовалась она. — Ну всё, не отвлекаю, работай. Себя береги! Целую! В трубке пошли гудки. Я опустил телефон и еще постоял на крыльце, глядя в стену дома напротив, пока сырость не пробрала меня до костей.
Когда я вернулся в приёмную, лицо у меня, видно, было такое, что разговоры стихли сами собой. Денисов молча домывал инструменты. Ксюша делала вид, что перебирает карточки. Один Саня не выдержал и подал голос. — О, Мих, ты чего такой кислый? — он отложил швабру. — На тебе лица нет. Кто звонил-то, случилось чего? — Родители, — коротко ответил я. — А-а, — Саня понимающе протянул и фыркнул. — Ну ясно. Они такие. Вечно всю малину испортят. То не звонишь, то не женишься, то работа у тебя не та. Знаю я это дело, у самого предки такие были, пока я из дому не съехал. Достанут нравоучениями, аж выть охота. Я слабо усмехнулся. Когда-то, в первой своей молодости, таким же зелёным оболтусом, как сейчас Саня, я думал то же самое. Отмахивался от родительских звонков, морщился от наставлений, считал, что сам всё знаю лучше. А потом прожил целую жизнь, и пришло понимание, что во всём, они тогда были правы, а я был дурак. Отец звал меня в нормальную профессию, мама умоляла беречь себя, а я гнул своё, считал их брюзжание стариковским занудством. |
