Виктор Молотов, Александр Лиманский. Лекарь Фамильяров. Том 9
Глава 1
Ночь легла на клинику густым покровом. Дежурная лампа держала над нами круг тёплого света, а за его границей, в полумраке тонули вольеры со спящим личным составом, и только купол Вэллора дышал ровным жаром под ладонью Артура. Кружки уже остывали. Артур заговорил не сразу. Он ещё раз обвёл ладонью тёплую чешую на драконьей шее, посмотрел в свой остывший чай и начал. Голос у него был тихий, без единой истерической ноты, и от этого пробирало сильнее, чем от любого крика. — Я нашёл яму, док. Настоящую, действующую. Подпольная арена, хозяина зовут Гиря, в лицо его мало кто видел. Крутится там всё, ставки, бои, торговля. Я почти месяц там прожил. — Как ты туда попал? — Ногами, — Артур невесело усмехнулся. — Разнорабочим. Моя любимая схема! Клетки таскал, полы драил после боёв. Кровь, опилки… остальное. Охрана таких, как я, не видит в упор. Ты для них ведро с тряпкой, а не человек. Через неделю при мне уже говорили всё что угодно. Вэллор под его рукой шевельнулся и устроил голову удобнее. Артур машинально погладил его и продолжил, глядя в темноту недостроенного зала за плёнкой. — Ты знаешь, что такое «мёртвые души», Док? Не по литературе. По делу. Я молчал. Он и не ждал ответа. — Это их боевые петы. Зверь, которого не существует. Ни регистрации, ни карты, ни чипа, вообще никаких бумаг, нигде. Понимаешь, что это значит? Его не надо лечить, он никому не принадлежит. За его смерть никто никогда не спросит, его же не было. Их берут щенками у таких же подпольных заводчиков, накачивают дрянью, форсажем, стимуляторами, всем подряд, и выставляют на убойные бои. Зверь тащит, пока тащится. А когда ломается… — Артур сделал глоток остывшего чая. — Когда ломается, его выносят. В чёрном мешке, через задний двор, на свалку. И списывают. Как ветошь. Я эти мешки таскал, док. Они лёгкие. Всегда почему-то очень лёгкие. В стационаре стояла полная тишина. Я смотрел на Артура, двадцатилетнего парня с фирменной ухмылкой, и видел, откуда взялись эти тени под глазами. Такое не выспишь, либо ты его перерабатываешь, либо оно тебя. — Сколько их там? — спросил я. — В обороте у Гири десятка два постоянно. Плюс приток. Мясорубка не простаивает. Он помолчал и добавил: — Там пёс был. Боевой, порода смесовая, ухо рваное. Кличек у них нет, номера, но я его про себя Седым звал, у него грудь седая была. Он меня по шагам узнавал. Я клетки мимо таскал, а он подойдёт к прутьям и стоит. Не просил ничего, просто стоял рядом, пока я работал. Последние две недели так, — Артур смотрел в пол. — А потом его выставили против двоих сразу, ставки под это дело хорошо шли. И утром я его мешок выносил. В тот же день я оттуда ушёл. Он поставил кружку и впервые за весь рассказ посмотрел мне в глаза. — Я туда больше не сунусь. И не потому, что страшно, хотя страшно тоже. Просто это тупик. Я месяц крутил это в голове со всех сторон. Что я сделаю изнутри, с тряпкой в руках? Одного вынесу? Меня повяжут на выходе, зверя вернут, а следующей тряпке будут смотреть в руки. Сдам их? Кому? У Гири прикормлено всё, что можно прикормить. В одиночку эту систему не сломать. Там можно только сгинуть, тихо и без толку, — он потёр лицо ладонями. — Я не знаю, что делать дальше. Вот честно. Первый раз в жизни не знаю. С верхней жёрдочки грянуло хлопанье крыльев. Феликс, который весь разговор образцово изображал спящего, целиком лишился выдержки. Он вскинулся, распахнул крылья на весь размах и обрушил на стационар речь, которой позавидовал бы любой трибун: — Вот она! Истинная гладиаторская сущность гниющего капитализма! Эксплуатация животного пролетариата до полного истощения ресурса! Кровь петов на жерновах буржуазных амбиций! Требую занести в протокол! — Занесено, — сказал я, потому что спорить с формулировками не хотелось. |
