|
Жестокость претила его великодушной натуре. «Гильотина, этот режущий государственный инструмент, не убил реакцию, она заставила его ожить... Проливать кровь со всем необходимым юридическим сопровождением— страшна я вещь. Когда делают революцию во имя освобождения человечества, следует уважать жизнь и свободу людей, но я не понимаю, к чему уважать биржи». «Революция... ни мстительна, ни кровава. Она не требует ни смерти, ни даже массовой или личной депортации всего этого бонапартистского сброда, который, вооружившись мощным оружием и гораздо лучше организованный, чем Республика, открыто замышляет против Республики, против Франции. Она требует лишь заключения под стражу всех бонапартистов в качестве простой меры всеобщей безопасности до конца войны, до тех пор, пока эти мошенники и мошенницы не отдадут, по крайней мере, девять десятых своих богатств, уворованных у Франции. После чего она сможет им позволить уйти, куда они захотят, даже оставив несколько тысяч ливров ренты каждому, дабы они могли кормить на старости лег себя и свой стыд».
С другой стороны, Бакунин, в противоположность Ленину, не имел личных амбиций, не был одержим жаждой власти. Он искренне ненавидел Робеспьера (как и Жан-Жака Руссо); он порвал с Нефшателем, как только получше узнал его. «Мы не предполагаем — говорил он,— даже в качестве промежуточной революционной меры, — ни национальных Конвентов, ни Учредительных Собраний, ни временных правительств, ни так называемых революционных диктатур, оттого, что уверены: Революция искренна, честна и подлинна лишь в массах, а когда она оказывается сосредоточенной в руках нескольких правящих индивидов, она неизбежно и тотчас становится реакцией». Истоки идеи о диктатуре пролетариата во всяком случае следует искать не у Бакунина. А вот социальная база, на которую Бакунин хотел опереть социалистическую революцию, — именно та, которой пользуется сегодня Ленин. Но если последний никогда не отважится признаться в этом, Бакунин заявил об этом в самых что ни на есть недвусмысленных выражениях: «Под цветом пролетариата я понимаю прежде всего ту огромную массу, те миллионы нецивилизованных, обездоленных, нищих и неграмотных, которых г-н Энгельс и г-н Маркс желают подчинить отеческому режиму очень сильного правительства, конечно же, ради их собственного спасения, как и все правительства, созданные, как известно, в интересах масс. Под цветом пролетариата я понимаю именно эту вечную плоть, которой требуется руководить, эту великую народную сволочь, которая будучи почти не затронута буржуазной цивилизацией, несет в себе, в своих страстях, в своих инстинктах, в своих устремлениях, во всех потребностях и горестях своего коллективного положения ростки социализма будущего и которая одна достаточно сильна сегодня, чтобы начать и привести к победе Социальную Революцию».
Глава III ТЕОРИИ СОЦИАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ: ЖОРЖ СОРЕЛЬ
На мой взгляд, г-на Жоржа Сореля представляют слишком уж большим теоретиком пролетарской забастовки. Возможно, он сам в этом виноват, поскольку часто сводил свое мировоззрение к этой посредственной идее, которая была самым категоричным образом опровергнута всеми революциями, случившимися после войны — русской, немецкой, австрийской, венгерской. Г-н Сорель однако в гораздо большей степени является духовным отцом синдикализма (этот славный титул мало что значит), он философ, психолог и даже поэт, одержимый мыслью о созидающем насилии и, возможно, единственный приверженец этой идеи в стане социалистов. Карл Маркс, к примеру, был лишь социологом и в качестве такового, разумеется, намного превосходит Сореля. Однако ему не пришло в голову заняться психологией насилия. А именно в этом усматриваю я духовную связь Сореля и Ленина. Теоретик и практик большевизма почерпнул у Карла Маркса (порой до неузнаваемости преобразив его идеи, хотя это для него в общем не характерно) теорию борьбы классов и пролетарское мессианство, названное научным социализмом, идеи диктатуры пролетариата и «конечной катастрофы». |
