И аспид, что хотел уж ответить, вдруг промолчал. А вот я не стала.

— Лешинька, пущай пока на нём будет, мало ли, — вздохнула устало. — По ночи едва спасти успела-то.

Леший на меня сурово поглядел, на аспида, на меня… на аспида, на меня…

— Да хватит уже! — не выдержали нервы мои. — Иди, деревья для моста доставай, не теряй времени даром.

И посмотрел на меня вдруг Лешинька так, что стыдно стало, как пёс побитый посмотрел, с обидой на несправедливость во взгляде, а я… что я сказать ему могла.

«Лешинька», — прошептала мысленно, в глаза чёрные заглядывая виновато. — «Я в тебе уверена, знаешь ведь. Никогда и никого у меня ближе тебя не будет, да не хочу, чтобы больно тебе было, понимаешь?».

Затрещал леший корою древесною, да и так ответил:

«Говоришь больно за меня? А мне каково было, когда ты каженный вечер до могилки шла и слёзы горькие проливала? Но то твой выбор был, я его уважал».

И поняла я всё, да только:

«Тебе больно будет, а плакать стану я, Лешинька…»

Развернулся друг сердешный молча, да и без слов в лесу скрылся, осталась я стоять, за каждое слово себя ненавидя.

Да аспид вдруг утешил:

— Ты, хозяйка лесная, хоть и сказала, что в верности лешего уверена, но вспомни — ранее другое поведала, что не пустишь лешего в Гиблый яр, от того, что там ведунья его прежняя, и коли та призовёт, ты ему уже будешь не указ. Вспомнила?

Вот после этого стало чуть легче, да всё равно — горько и тяжело на душе. Чувствую долго прощения просить буду, очень долго. И простит, конечно, правду ведь сказала — никого у меня ближе лешего нет и не будет, а всё равно на душе тяжело.

— Идём, — предложил аспид.

И руку протянул.

Я на ту руку поглядела, на ней браслет обручальный серебра светлого сверкал ярко, кожа то у аспида чёрная, матовая, чешуйчатая, так что браслет выделяется сильно, а свою ладонь всё равно не протянула. За клюку ухватилась сильнее, да и пошла к октагону, сделав вид, что не было руки протянутой, не было и моего демарша независимости.

«Простил уже» — донеслось до меня от лешего послание мысленное.

«Покажу тебе ведунью, своими глазами покажу», — пообещала я.

Так и помирились.

Так что до октагона дошагала я с улыбкой счастливою, встала, между фигурою магической и избушкой, клюку держу, аспида жду.

Тот шёл неторопливо, от чего-то на меня глядел пристально, и взгляд его недобрым был, ох и недобрым, да только — а нечего меня за руку водить, чай не ребёнок!

Когда подошёл ко мне аспид, я уж чуть не постукивала туфелькой от нетерпения, но ждала. Терпеливо ждала. А едва подошел, предупредила:

— Как обеих выпустишь, за меня встанешь.

Совсем хмурым аспид стал, да и произнёс мрачно:

— За спинами женщин не прятался и начинать не собираюсь.

Поглядела я на него скептически, аж до боли в шее — высок был господин Аедан, да и ответила:

— Аспидушка, родненький, перед тобой не женщина, перед тобой сила леса Заповедного. Так что будь добр, делай что говорят.

И тут вдруг взбеленился аспид, да и прошипел яростно:

— А иначе что?

Ну, сам спросил, я не настаивала.

— Леееесь, — позвала невинно.

Зловредина поганистая явилась незамедлительно. Ещё через краткий миг аспид был спеленат, аки дитя малое, Леся-затейница, даже попыталась было его поукачивать — ну страдала чаща от неиспользованного материнского инстинкта. Да не тут то было — полыхнул аспид пламенем, путы сжечь пытаясь.

Улыбнулась я.