У одного из конвойных, лежавшего напротив камеры Дайниса в луже собственной крови, было перерезано горло. Судя по всему, это сделал мстительный Дайнис, потому что милиционер в тот момент был еще живой, только раненный в грудь, и сопротивления оказать не мог. А тот бандит, который этого милиционера и подстрелил, скорее всего, и добил бы его следующим выстрелом, а не стал бы тянуть напрасно время, чтобы перерезать ему горло.

Второй милиционер, как видно, долго отстреливался, прежде чем геройски погибнуть, зажатый с двух сторон в нише, откуда пути у него уже не было. Он успел застрелить одного из бандитов, а другого ранить. Его-то и уволокли с собой приятели-налетчики, если судить по кровавой дорожке, тянущейся с середины коридора к выходу из подвала. Его кровь, должно быть, и видел Журавлев на ступеньках. Милиционер так и остался сидеть в нише на корточках, изрешеченный пулями в грудь из немецкого автомата, непокорно запрокинув голову. Его смятая блином фуражка с отпечатанным на ней следом от грязной подошвы фашистского сапога с рельефной подковой валялась рядом.

Постучав костяшками пальцев в запертую на замок дверь камеры, где дожидалась своей участи Анеле, Журавлев крикнул:

— Сиди, девка, и не рыпайся! Иначе и тебя застрелят гады!

Но девушка и без того была сильно напугана. Она сидела, вжавшись в угол, на одной ноте тонко подвывала дрожащими губами, не желая умирать в столь юном возрасте, когда жизнь только начинается: уж лучше отсидеть десять лет в трудовых лагерях, чем с миром покоиться на старом заброшенном кладбище.

Услышав, как наверху стрельба возобновилась с новой силой, Илья, чертыхнувшись, побежал к выходу. Теперь к одиночным пистолетным выстрелам и коротким автоматным очередям прибавился грозный стук немецкого ручного пулемета. А это, безо всякого сомнения, означало только одно: дела милиционеров, засевших в помещении отдела внутренних дел, обстоят довольно плохо, и впереди ничего хорошего ждать им не приходится. Если, конечно, вдруг не произойдет какое-нибудь чудо. Но в чудеса Журавлев давно не верил. Война приучила его верить только в себя и в своевременно подставленное плечо своих товарищей.

Как всегда бывает в бою, Илья в суматохе потерял чувство времени, но по своим ощущениям был уверен, что незаметно пролетело не менее часа, а то и все полтора. И лишь выбравшись из полутемного подвала, где круглые сутки горели мутные светильники, для безопасности предусмотрительно забранные в металлические решетки, и увидев в проем отсутствующей в вестибюле дубовой двери, что на улице заметно посветлело, он сообразил, что от истины был недалек.

Дождь прекратился, и по светло-синему небу, цепляясь за металлический крест на костеле, стремительно плыли рыхлые темные облака. Дым в вестибюле слегка рассеялся, и было довольно светло. Но светло не так, как бывало в мирные солнечные дни, а тем мутным светом, от одного вида которого на душе становится мрачно и как-то безнадежно.

Все это Журавлев оценил за какие-то буквально несколько коротких мгновений, как бывалый разведчик. А потом его взгляд наткнулся на сцепившихся в рукопашной смертельной схватке людей, катавшихся по полу, усеянному битыми стеклами и штукатуркой. В одном из них Илья сразу опознал Орлова, одетого в грязные и уже рваные кальсоны. По тому, как Клим никак не мог справиться с плюгавеньким на вид бандитом, в какой-то момент оказавшись под ним с прижатыми к полу лопатками, Журавлев сделал вывод, что Орлов еще не совсем отошел от недавней контузии и был супротив юркого противника физически слабоват.

Стрелять с такого расстояния без уверенности поразить бандита и при этом не задеть товарища Илья не мог. Но спасти друга, жертвуя своей жизнью, была его святая обязанность, и тогда Журавлев, пренебрегая опасностью, резко вскочил и прыжками понесся к сопротивлявшемуся из последних сил Орлову, который с каждой секундой слабел прямо на глазах.