— Наша семья не нуждается в ваших соболезнованиях, — хмуро ответил мужчина, продолжая двигать рубанком. — Можете обратно уезжать.

— Зря вы так, — все еще надеясь на мирный исход разговора, пытался уговорить молодого Эхманса Эдгарс Лацис. — Мы только осмотрим… покойного, и все. Нам надо…

— Что-то вы поздно спохватились, — злобно оскалился мужчина, показав желтые неровные зубы. — Не справляетесь со своими делами, нечего людей мутить. Наобещали нам светлого будущего, а сами… — Он безнадежно махнул рукой, на секунду отняв ее от рубанка, из-под которого торчала желтая смолистая стружка, закрученная в спираль. — Лучше уезжайте, не доводите до греха. Я человек нервный, за себя не ручаюсь.

Орлову надоело слушать пререкания между мужчинами, и он грубо сказал:

— Чего там, пошли, глянем на труп… Нечего лясы точить.

Настороженно поглядывая из-под насупленных лохматых бровей на незваных гостей, молодой Эхманс замедленным движением отложил рубанок на верстак и, хромая на левую ногу, двинулся к сараю, где стояли прислоненными к стене вилы-тройчатка. Не сводя внимательных злых глаз с офицеров, не глядя протянул подрагивающую руку и цепко ухватил отполированный годами черенок. От его шершавых, натруженных каждодневным трудом рук пахло сбруей, конским потом, лошадью.

— Не дури, — повелительным голосом сказал Орлов и положил ладонь на кобуру со служебным пистолетом. — А то не посмотрю, что инвалид.

Неизвестно, как бы Клим поступил дальше, если бы в этот момент из дома не выскочила полная моложавая женщина в темном траурном платье, по всему видно, жена молодого хозяина. Она была ему под стать, такая же коренастая, с грубыми чертами серого от горя и опухшего от слез лица.

— Балодис, — заголосила женщина, повисая всей своей грузной фигурой на широких плечах мужа, — не тронь их! Брось вилы! Посадят, не справлюсь я одна с хозяйством!

Следом за ней из дома с ревом и криком: «Папа, родненький, отступись!» выбежали четыре разновозрастные девочки. Старшей из них было лет семнадцать. Они тоже повисли на отце, не давая ему взять в руки злосчастные вилы. У молодого Эхманса задрожал квадратный бритый подбородок, рука, которая держала черенок, безвольно упала вдоль приземистого туловища, и суровый на вид мужик вдруг горько заплакал, страшно кривя лицо, кусая черствые серые губы.

— Так-то будет лучше, — сказал Орлов, убирая ладонь с кобуры. — Мы долго не задержим. — И он упругим шагом, не глядя на дружное, убитое горем семейство, первым направился к дому.

На всякий случай с опаской поглядывая через плечо, за ним двинулись Еременко и Лацис. Милиционеры, тяжело ступая по скрипучим порожкам, вошли в дом, прошли в горницу.

Посреди нее на широкой деревянной лавке, накрытой свежим белым полотном, лежал покойник. Торжественно обряженный в черный пиджак, старый Эхманс с заостренным носом и серым с синеватым отливом пухлым лицом был похож на восковую куклу. Его узловатые, шишкастые руки труженика были сложены на груди, держали четырехконечный крест. Поверх же тела во всю его длину лежала двуручная железная пила, а под лавкой помещалась целая охапка стрекачей крапивы. Все это делалось согласно народному поверью для того, чтобы в жару сохранить мертвое тело покойника от преждевременного разложения. А еще некрашеный, чисто выскобленный пол был слегка присыпан желтым речным песком. Неподалеку на двух табуретках высился ворох живых цветов, предназначенных для украшения гроба.

На низеньком стульчике у стены, облокачиваясь на колени, сидела горестно согбенная старуха в темном траурном платье. Ее бесцветные от старости губы беззвучно шептали молитву.