На низеньком стульчике у стены, облокачиваясь на колени, сидела горестно согбенная старуха в темном траурном платье. Ее бесцветные от старости губы беззвучно шептали молитву.

— Здравствуйте, — негромко произнес Еременко, но старуха даже не пошевелилась: то ли не услышала, то ли не посчитала нужным ответить.

Заметив живую мимику Орлова, которая означала оставить старуху в покое, Еременко, старательно ступая по скрипучим половицам на цыпочках, первым подошел к покойнику. Бросив еще раз косой взгляд на его жену, он осторожно расстегнул пуговицы на груди старого Эхманса, завернул чистую белую рубаху. Рваное входное отверстие от пули находилось точно в том месте, где располагалось сердце.

— В СМЕРШе я повидал разные раны от пуль, — приглушенным голосом сказал Еременко подошедшим коллегам. — Судя по характеру входного отверстия, стреляли из вальтера. Хорошо было бы извлечь пулю, но это в нашем случае нереально. И стрелял человек очень меткий, обладавший навыками едва ли не снайпера.

— Бог с ней, с пулей, — так же негромко ответил Орлов. — Главное, что суть поняли. Потом надо данные осмотра обязательно занести в протокол.

Еще немного посовещавшись возле трупа, оглядев его на предмет других ран, оперативники направились тихим шагом к выходу, и тут неожиданно старуха подала свой скрипучий голос, не поднимая низко склоненной головы, продолжая смотреть перед собой в пол невидящим взглядом. Жена Эхманса оказалась более сговорчивой, хотя у нее ничего и не спрашивали.

— Они лошадь у него отняли, — проговорила она, и ее острый подбородок задрожал. — Покойный давно собирался отправиться на базар, продать поросенка и немного яблочного вина… Они у него и поросенка украли… и бричку… и вино… Живодеры.

— Тетушка, — сказал Эдгарс Лацис, — мы их обязательно найдем. Можете даже не сомневаться. И накажем по всей строгости советских законов.

Всхлипнув, старуха перекрестилась, промокнула концами платка глаза, уголки скорбно сжатых губ и опять притихла, упершись потухшим взглядом в пол.

Еременко скорым шагом вернулся к покойнику, потрогал его правую заметно деформированную стопу с надетым на нее белым носком.

— Думаю, происходило так, — сказал он. — Бандит находился в бричке, а старик не давал ей хода. Его и пристрелили. А потом колесом переехали ему ногу. И в бричке находилось, предполагаю, не меньше двух бандитов, судя по весу.

— Добро, — проговорил Орлов, кивнул и скорым шагом направился к выходу, уже не таясь, громко топая каблуками хромовых сапог, на ходу с неудовольствием добавил: — Дело рук националистов. Их почерк.

Едва милиционеры вышли на порог, как им встретилась жена молодого Эхманса. От летней печки, устроенной в палисаднике, она торопилась в дом, держа перед собой глиняное блюдо, накрытое сверху белым полотенцем, с тремя бокалами компота и какой-то местной стряпней, относившейся к разряду русских пышек.

— Помяните батюшку, — тихим взволнованным голосом попросила женщина, и ее скулы от смущения покрыл румянец. — Не откажите.

— Спасибо. Но у советских людей не принято поминать, — почему-то соврал Лацис, ответив женщине на латышском языке (должно быть, побоялся, что их отравят), отрицательно качнул головой и уже по-русски добавил: — Разве что от холодной воды мы бы не отказались.

Женщина тоже на латышском что-то быстро сказала старшей дочери и та, сорвавшись с места, проворно принесла от обомшелого деревянного сруба, почерпнув ведром, глиняный кувшин ледяной колодезной воды. Живительную, обжигающую колючим холодом влагу пили мелкими глотками, как бы пробуя ее на вкус. Утолив жажду, насытившись от души вкусной водой и поблагодарив хозяев за прием, который был хоть и не столь радушный, но закончился довольно миролюбиво, милиционеры направились к распахнутым воротам.