— Да успокойся, Журавлев! Им и жить-то осталось всего ничего. Пускай хоть перед своей ужасной и скоропостижной смертью налакаются водки в сладость. Все умирать будет веселее. А то их дружок и приятель Пеле Рваное Ухо на том свете небось заждался… С Богом-то особо не поговоришь, ему некогда, да и не об чем лясы точить с этим идиотом, водившим дружбу с предателями своего народа.

Новицкис и Эзергайлис замедлили шаги, настороженно прислушиваясь к его словам, поразившим их. Присутствующим в кабинете было отлично видно, что дальнейшее движение в сторону двери, до которой осталось не больше двух метров, дается им с великим трудом. И в какой-то момент очевидная мысль все-таки дошла до их затуманенного каждодневным распитием водки и других алкогольных напитков сознания, которое, впрочем, никогда особо умом не блистало. Бандиты замерли, постояли несколько мгновений, переваривая услышанное, затем медленно обернулись, шаря хмурыми растерянными глазами по лицам оперативников.

— Пеле убит? — хриплым голосом спросил Новицкис. — Как это случилось?

— А вы разве не слышали? — в наигранном удивлении округлил глаза Еременко и тут же нарочито спохватился; беря дурной пример с Орлова, с желчью ответил: — А-а да, вы же сидели в КПЗ и ничего не знаете. Его не просто убили, а повесили под потолком на скатанной простыне на крюке от люстры. Прямо над тем местом, где вы на днях отмечали с дамами праздник. Слабак оказался ваш приятель, обмарался, зараза. Дешевка!

— А Культя ему на прощанье похоронный марш на пианино сыграл, пока ваш дружок болтался с выпученными глазами, — подхватил с довольным видом Орлов и для наглядности, нагоняя еще больше страха на уголовников, на себе жестом показал, как бы завязав веревку вокруг шеи и высунув розовый язык, а потом со словами: «Пам-бара-бам», с веселым видом побарабанил пальцами по столу и тотчас заржал, как застоявшийся жеребец, обнажая свои прокуренные желтые зубы. — Так что у вас одна дорога теперь… прямо к Пеле.

Еременко с горестным видом кивнул, тем самым подтверждая истину сказанных Климом слов, с тяжелым вздохом заметил:

— А прежде Культя со своими дружками-приятелями отрубили Пеликсасу топором кисть… — Он растопырил свои руки, подвигал ими вверх-вниз и сказал: — Правую. Да, правую кисть. Ну а о том, что кости переломали, говорить даже смысла нет.

Устроив весь этот спектакль, Орлов и Еременко увидели, как у бандитов расширились от страха зрачки. Да и сам Журавлев, быстро догадавшийся, что все это подстроено специально, глядя на эту комедию, лишь диву давался, насколько товарищи смогли убедительно сыграть и запугать урок, которые только на вид были ершистыми, а на поверку оказались довольно трусоватыми типами, не желавшими погибать мучительной смертью.

— Так что теперь люди Улдиса Культи ждут не дождутся, когда вы выйдете отсюда, чтобы расправиться с вами, — внес свою лепту в разговор сообразительный Илья.

Эзергайлис поворочал жилистой шеей, как будто воротник рубахи вдруг стал ему тесен, с трудом сглотнул пересохшим горлом и, облизав спекшиеся с похмелья синие губы, хрипло проговорил:

— На самом деле?

Эдгарс Лацис, смекнув, что одноглазого бандита особенно взволновало известие о том, что его корешу безжалостно отрубили руку, молча вынул из лежавшей на столе папки с чьим-то уголовным делом исписанный листок и со значительным видом помахал им перед его растерянным лицом.

Эзергайлис часто-часто замигал единственным морщинистым глазом, не сводя с листа завороженного взгляда, с шумом поскреб на тугом затылке всклоченные путаные волосы и решительно сказал грубым голосом:

— Каюсь, лабаз мы брали… налет на кассу совершили мы… и поджог школы тоже наших рук дело.