– Где царь?! Пущай Данила Мезецкий к нам выйдет! – орали верховые.

– Боится царь Данила народа русского! Прячется! – радостно заорал Пашков. – На хрена нам такой царь нужен?! Он же хуже Васьки Шуйского, хуже Лжедмитрия!

– А ну, двери ломай!

– Поглядим, куда царь от народа прячется!

Десяток дворян прямо с седел запрыгнули на крыльцо и принялись барабанить каблуками и кулаками в массивную дверь. Неожиданно створка подалась внутрь, а из глубины грянул пистолетный залп. Несколько человек упало, остальных ровно метлой смело, а дверь снова захлопнулась. Гомон перекрыл негромкий, но властный голос:

– Эй, служилые! Чего надобно?!

Служилые заоборачивались и увидели, что в переулке, до сих пор пустом, появился верховой, за спиной которого стояли шеренги стрельцов в одинаковых кафтанах темно-зеленого сукна, утвердившие стволы пищалей на бердыши.

Мичура Пашков, потерявший шапку, но не наглость, запрыгнул в седло. Узнав в верховом главного стрелецкого воеводу Никиту Еропкина, с трудом раздвигая товарищей, подъехал ближе:

– Мы, Микитка, с царем хотим говорить!

– Для кого – Микитка, а для тебя – Никита Афанасьевич, – спокойно сказал Еропкин. – Не упомню я, чтобы тебя государь к себе звал! А сам ты рылом не вышел, чтобы к царю в гости ходить. Коли челобитная – мне отдай да и ступай себе, куда велено было. Да и остальным тут нечего делать.

Обернувшись к примолкшим дворянам, словно желая заручиться поддержкой, Пашков скривился в ухмылке:

– А мы незваными пришли! Имеем право! Знать хотим, доколе нас в черном теле держать будут? Почему поместья не дают, что дворянству по праву службы положены?

– Вот что я скажу, – посмотрел Еропкин прямо в глаза главаря мятежников. – Землю свою да имения вы еще заработать не успели, а мятеж против законного царя затеяли!

– А я за Мезецкого свой голос не отдавал! – нагло улыбнулся Мичура Пашков.

– Голос не отдавал, а землю с него просишь? – ответно улыбнулся Еропкин. – А крест-то царю Даниилу не ты ли целовал?

– Э, Микитка, сколько ныне крестов-то целовано-перецеловано! – заржал Пашков. – Одним крестом больше, одним меньше!.. Вот пущай Мезецкий к нам выйдет, землю даст, мы тогда и поверим, что он помазанник Божий! Верно, братья? – обернулся Пашков к воинству.

Воинство, что напоминало не поместное войско, а разбойничью армию, дружно заголосило:

– Верно!

– Тебя государь в Новгород послал, свеев выбивать. А ты? Как сволочь последняя, из похода убег да других сманил! А теперь еще и землю требуешь?

– А ты меня не сволочи! – вызверился Пашков. – Ты сам-то кто? Помещик беспоместный, в холопы запродался!

– А ну, молчать! – рявкнул Еропкин так, что присели лошади. – Всем слушать! Тем, кто жить хочет, – спешиться да на колени встать! Будет тогда вам прощение от государя, а Пашкову да прочим зачинщикам – суд справедливый! Не встанете – побьем вас к ядреной матери!

Гул на площади стих, словно по мановению руки. Кое-кто из мятежников закрутил башкой, на всякий случай осматриваясь, – не придется ли удирать, и к своему ужасу обнаружили, что все входы-выходы перекрыты стрельцами, а рядом с одним из амбаров появилось два пушечных ствола…

Дворяне, бывавшие в разных переделках и повидавшие многое, занервничали – стрельцы стояли не так, как прежде, – не в два ряда, а по-иноземному – в шесть шеренг. По опыту знали – такой строй в кавалерийской атаке взять трудно.