– Не какашки, князь, не бойся, – уведомил лекарь, смазывая раны.

– Да я уже понял, – хмыкнул Даниил Иванович. – Вроде дерьмом не пахнет.

– Если в дерьмо индийской синьки добавить – оно и пахнуть не будет, – сообщил брат Дионисий, продолжая работу. – А я тебе раны зашил, а теперь травяным бальзамом пользую. У тебя князь, помимо ран, еще и ребра не зажили, не забыл про то? – Поднося к губам раненого серебряную чарку, лекарь сказал: – Чтобы не спрашивал, сразу отвечу – зелье сонное. Не бойся – дерьма в нем нет, токмо корень кошачий да трава медуницы. Ну, спи теперь. Спать нужно больше, бо во сне человек быстрее поправляется, – назидательно изрек лекарь, собирая холсты и склянки в берестяную коробку.

Во сне Даниилу Ивановичу привиделось, что сидит он на троне, в шапке Мономаховой, со скипетром и державой в руках, а перед ним стоит брат Дионисий и держит в руках овечьи катышки, разъясняя, что государи Всея Руси должны каждый день съедать по горсти дерьма. «Нельзя ли, заместо овечьего, хотя бы заячье дерьмо есть?» – робко спрашивал он, на что лекарь отвечал, что орешки заячьи по лесам собирать долго, а дерьмо должно быть свежим.

«Знать, царская доля такая!» – грустно подумал Даниил Иванович, поднося ко рту пригоршню овечьих катышков.

От запаха овчины князь и проснулся. Открыв глаза, увидел, что в нос упирается меховой кожух Костромитинова. Служилый дворянин, поставив между колен саблю, дремал, опершись подбородком о рукоять.

«Заставлю его хотя бы волчовку надеть!» – злорадно подумал князь, пытаясь отодвинуть от носа край безрукавки, отчего старый воин встрепенулся:

– Доброго утречка, государь-батюшка, – поприветствовал Леонтий Силыч.

– Утро? – удивился Мезецкий. А ведь верно – в оконце пробивается озорной солнечный лучик, наплевав на пропыленный бычий пузырь…

– Оно самое, – подтвердил Костромитинов и, широко зевнув, поспешно перекрестил рот: – Прости, государь, со вчерашнего дня тут сижу. Отец игумен сказал, что ты меня изволил звать, так я и пришел.

– Ну, зря сидел. Надо было спать, – сказал Мезецкий, а потом спохватился: – Подожди-ка, Леонтий Силыч, как ты меня назвал?

– Как назвал, государь-батюшка? – не понял Костромитинов. – Никак не назвал…

– Почему – государь?

– Ну, а как к государю Всея Руси обращаться? – встревожился дворянин. – Я ведь всю жизнь по засекам да по острогам сидел, с государями никогда не баял. Даже копеечку царскую не государь вручал, а воевода привез. Так ты, государь, еще не знаешь, что ты нынче царь? – дошло-таки до Леонтия. – Ах, дурак я старый! Откуда ты знать-то мог, коли никто не сказал?! Я ж тут весь вечер и ночь просидел, пока ты спал. Не велено было никому тебя тревожить. – Прости, государь – батюшка, – вздохнул Леонтий. – Хошь – казнить прикажи…

– За что? – удивился князь. – Если есть за что – скажи…

– За лиходеев, которые тебя едва не убили.

– Нет тут твоей вины, – хмуро ответил Даниил Иванович. – Скажи лучше, узнал про них что-нибудь?

– Да что тут узнаешь? Одно понятно – не из простых татей. Я злодеев приказал около обители положить, велел глядеть – не опознают ли кого. Вроде боевых холопов боярина Салтыкова признали. Я на Москву видока отправил. Покрутится, может и выведает, что к чему.

– Молодец, Леонтий Силыч, – похвалил князь, удивляясь расторопности дворянина.