– Раз! Раз! Раз, два, три! – привычно гавкали капралы, занимавшие места с краю линий, а младшие офицеры измеряли на глазок расстояние, чтобы остановиться в ста ярдах от московитов.

Двадцать устюженских пушек выплюнули картечь почти одновременно. Рубленое железо, перемешанное со свинцом, проредило в наступающих шеренгах внушительные дыры, но английская пехота упрямо шла вперед. Те, кто остался жив, считали, что теперь им осталось пройти всего с полсотни шагов, чтобы начать стрельбу. Но до полусотни шагов не хватило самую малость – новый залп скорострельных пушек внес в ряды атакующих не только новые бреши, но и посеял панику. Полые ядра – выдумка хитромудрого устюжанина, попадая внутрь шеренг, взрывались, разнося в клочья тех, кто оказался рядом, и калеча остальных. Шеренги мушкетеров, уменьшившиеся наполовину, но еще не расстроившиеся, остановились в растерянности, не решаясь идти вперед, но еще не понимая, что пора отступать…

«Пора!» – решил государь Даниил, поднося к губам охотничий рожок. Костромитинов при первых орудийных залпах приказал садиться в седла и выдвигаться на опушку леса.

– Леонтий Силыч, пора?! – азартно спросил Котов-младший, ерзая в седле и нетерпеливо склоняя вперед пику.

– Куда железо выставил раньше времени?! На стремя ставь! – рявкнул Костромитинов. Видя, как мальчишка испуганно выполняет приказ, сменил гнев на милость и объяснил: – Алексашка, ты же в заднем ряду стоишь! Пику наклонишь – кого-нить из своих подколешь. Или коню в задницу воткнешь!

Сына рыбнинского воеводы Костромитинов держал при себе опасения ради. Приглядывал, сколько мог, но от всех бед упасти новика он не смог бы при всем желании. Да и какой из парня ратник будет, если кругом няньки? «Если останется жив – тьфу-тьфу, – подумал Костромитинов, – попрошу Даниила Иваныча из новиков в служилые дворяне верстать! Где бы ему поместье взять?».

Конная дружина выстраивалась «свиньей». Впереди – пятеро белозерских витязей, окольчу-женных с головы до пят, за ними – десять, пятнадцать и так далее. В последнем ряду, где стояли Леонтий и Санька Котов, было семьдесят пять. Вернее, семьдесят четыре, потому что, оставив Алексашку, Костромитинов поехал вперед, занимая свое место во втором ряду, слева. Когда донесся звук рожка, Леонтий Силыч поднял вверх руку и, резко ее опустив, крикнул, трогая коня:

– Ну, с Богом!

Неспешно выезжая на луг, тяжелая конница набирала скорость. Затем, перейдя на галоп, помчалась вперед, врезаясь в прореху аглицкого войска, как колун в заматеревший чурбак.

Костромитинов давненько не сражался верхом. Может, года два, а то и все три. Но руки сами вспомнили, а голова соображала холодно и ясно. Управляя коленями, воевода бросил поводья на луку седла и, ухватив пику в обе руки, отмахивался от чужих наконечников, прокалывая и разрубая аглицкие морды. Но удерживать на весу древко, весившее добрую четверть пуда, да в сажень длиной было неловко. Поэтому, миновав пикинеров и врезавшись в строй мушкетеров, Леонтий Силыч вогнал пику под козырек чужой каски, оставил ее в теле и, вытащив саблю, привычно отбивал шпаги и мушкеты, полосуя их хозяев направо и налево.

Когда конница врубилась в левый фланг, рассекая и разя пикинеров, Мезецкий подозвал одного из телохранителей:

– Скачи к Шеину. Скажи – государь велел в атаку идти!

– Прости, государь, но не дело это – телохранителей на посылки гонять, – сварливо укорил его Гриня, числившийся теперь старшим рындой. – Сказал бы заранее, я бы тебе вестовых определил. Дворянчика какого-нибудь. Или новика нашего, воеводского сына.