|
Мама счастлива с отчимом. Но я не к тому… В общем, бабушка меня баловала, я у нее жила, как в материнской утробе. Лакомства, телевизор — сколько хочешь… но и не только в этом дело. Она меня как-то любила, что ли, понимаешь… Я помню ее руки. Я помню, как она смотрела на меня… и у меня возникало такое чувство — меня любят просто так, за то, что я ребенок, что играю, делаю что-то там такое смешное, что у меня сладкое личико и синие глазки. Так бабушка говорила — сладкое личико. Мама никогда не говорила мне так. Родители всегда относились ко мне, как ко взрослой. И это правильно, я благодаря этому стала ликеидой. Они уважали во мне личность… но бабушка говорила: сладкое личико, котеночек, медвежонок, она со мной сюсюкала и баловалась, как сумасшедшая… А потом однажды… я была свидетельницей скандала. Мне было пять лет. Бабушка так холодно, жестко говорила маме: «До каких пор? Мне всего шестьдесят три года. Я хочу пожить для себя. Я вырастила тебя и Йозефа и хочу теперь отдохнуть. Почему я должна воспитывать твою дочь? Я не подкидывала тебя своим родителям»… И вот это, знаешь, так меня задело… бабушка не знала, что я слышу ее слова. Но все равно, тем более — значит, на самом деле она ко мне вот так относилась. Я была обузой… лишним, никому не нужным грузом… «почему я должна?» «Твоя дочь» — эти слова обожгли меня как огнем. Я, оказывается, вовсе не котеночек… и не медвежонок. Бэби Беа, как она говорила… вовсе нет. С тех пор меня уже не подкидывали бабушке. Я бывала у нее, но очень редко, и отношения стали другими… она еще пыталась со мной сюсюкать, но я сторонилась, шарахалась… я помнила.
— И с тех пор ты боишься любить, — вырвалось у Джейн. — Да… может быть. Не знаю… это любовь? Это безумное сюсюканье, эта страсть к теплу, к нежности — это разве любовь? Я думала, что любовь — это высокое, Божественное чувство… — Да, я знаю, — перебила Джейн, — может быть, это не любовь… — Сама не знаю, зачем я рассказала тебе про бабушку, — Беатрис ровно бежала, сосредоточенно глядя в землю, — Может, вспомнила по аналогии единственный случай в моей жизни, когда я не знала, как быть, когда я была в отчаянии… Но мне тогда было пять лет, Дженни… это можно понять. — Тот, кто знает любовь без предательства — тот не знает почти ничего, — вспомнила Джейн. — Что это? — Так, стихи… одна старая русская поэтесса. — Но, Дженни, пойми, что я на самом деле давно не сержусь на бабушку. Она вовсе не предала меня. Она меня и в самом деле любила… Это я была слишком чувствительная и обидчивая в пять лет. Позже я проанализировала ее поведение и все поняла. В ней в самом деле жили два разных человека. Один любил меня, а другой хотел жить для себя. То один, то второй одерживал верх. Но это у всех так! Может быть, у святых, у праведников — не так, а у большинства людей, даже ликеидов — так. Это реальность, от нее никуда не денешься… как нас ни воспитывают… ведь не случайно же большинство все-таки живет поодиночке. Да и в семьях — каждый сам по себе, отдельные комнаты, отдельная жизнь… сходятся за ужином, мило побеседуют, проявят свою любовь друг к другу — и дальше отдельно живут. А как иначе? Иначе бы все время были конфликты. — И все-таки, Беа, она предала тебя, — сказала Джейн. Кровь стучала в висках, в ушах звенело, Джейн понимала, что не надо бежать, надо остановиться, без того уже состояние не очень… но продолжала по инерции бежать рядом с Беатрис. — Она предала тебя, потому что отказалась с тобой сидеть. |
