|
Насытившись, он попадал во власть сонливости (не переходившей, однако, в нормальный сон), путаницы в мыслях, забытья. Была еще надежда на жену, которая должна возвратиться из Линна, но как назло та, наверное, не могла никак оторваться от очередного уродливого племянника. И все‑таки Гэл надеялся, что, быть может, ему удастся спастись. Он догадывался, что стал жертвой (кого? Или чего?). Что‑то случилось с его организмом. И не только с желудком, но и с сознанием. В доме вокруг него происходило слишком много странных вещей, чтобы их не замечать. Уничтожив два сандвича, неизвестно откуда появившиеся, Гэл обнаруживал такие же сандвичи на том же месте не менее десятка раз, когда желудок заставлял его подниматься в поисках пищи. Холодильник оказывался забитым до отказа всякий раз, когда Гэл заглядывал туда. По всем правилам там давно ничего не должно было остаться, но Гэл находил в достатке разнообразную еду, жирную и вкусную, хотя съел уже такое количество, что оно не поместилось бы и в десяток подобных холодильников.
Хокинс ел, ел, ел. Он не знал, сколько набрал веса, но ходить (как и дышать) стало неимоверно тяжело. В одно из редких посещений туалета (что давалось ему с великим трудом) Гэл, возвращаясь, задержался в прихожей у зеркала, в котором можно было увидеть лишь верхнюю часть тела. То, что он увидел, заставило его… отшатнуться. На него смотрел совсем чужой человек с обрюзгшим, свиноподобным лицом. Гэл закрыл это лицо толстыми короткими пальцами и вернулся на кухню. Невероятно, но за несколько дней он набрал фунтов сто пятьдесят. Он изменился до неузнаваемости. Грязная майка и спортивные штаны растянулись, обтягивая все тучневшее тело. Была минута, когда Гэла охватило сомнение, действительно ли прошло несколько дней. Он знал только, что несколько раз темнело, как будто наступала ночь. И все. Но эти ночи проходили в каком‑то тумане. Гэл не мог думать ни о чем, кроме еды. Мозг отторгал все остальное. Мысли о еде. Постоянно. Отказаться от съестного Хокинс не мог. Это было бы равносильно самоубийству. Он надеялся, что еда кончится, и он перестанет есть. Чем это может обернуться, Хокинс не задумывался. Главное – он не будет есть. Но пища не переводилась. Еда и полудрема, когда что‑то мерещится, переплетаясь с реальностью. Один раз был запах жарящегося бекона, другой раз чей‑то хриплый голос, предлагавший ему встать и подкрепиться. Гэл стал замечать, что силы покидают его все быстрее. Сердце временами вообще переставало биться, и растолстевший констебль с ужасом думал, что ему пришел конец. Вскоре он понял, что умрет, если не сделает хотя бы попытку выбраться. Нужно лишь выйти на крыльцо, а там, может быть, его заметят соседи (или подумают, что делает на крыльце мистера Хокинса эта жирная задница?). В крайнем случае, он найдет в себе силы доползти до дороги, где его непременно заметят из проезжающей машины, надо только выйти из дому. А уж тогда ему помогут. Почему он раньше не вышел?.. Когда мог соображать и нормально двигаться? Теперь же его мучило горькое предчувствие, что он опоздал. Гэл доел остатки яичницы с беконом, сосиски с горчицей и повалился на матрас. Желание выбраться из передряги притупилось приятным ощущением набитого желудка. Безволие накрыло мужчину словно одеялом, глаза начали слипаться. Приказать себе подняться было все равно что приказать стулу выйти из кухни. Сонливость заставила Гэла забыть о его намерении. Он не знал, сколько прошло времени, но из коматозного состояния, как обычно, его вывело урчание в животе. Конечно, Гэл хотел есть. Ничего удивительного. Снова голод пытается затянуть ему петлю на шее. Однако именно в этот момент наступило некое прояснение в голове. Растолстевший Гэл посмотрел на свои ноги. Эластик, готовый лопнуть, обтягивал жирные окорока, некогда бывшие худыми ногами. Предплечья казались в обхвате больше, чем раньше были бедра. Бедняга чувствовал, как тяжело работает сердце, а он лишь поменял лежачее положение на сидячее. «Очень может быть, что сердце не выдержит», – подумал Гэл. |
