Гэл не поверил своим ушам. Эта тварь издевается над ним! Он скосил глаза вниз, на свой живот, выпиравший так, что не видно было ног, и выругался.

– Как тебе не стыдно, Гэл! – насмешливо заметил старик. – Поносить такими словами меня! Я столько сделал для тебя. Скушай сандвич, Гэл! Или заварное пирожное! Тебе нужно подкрепиться!

Хокинс еще раз окинул кухню взглядом, решив, что сходит с ума Он слышал голос, но не видел обладателя этого голоса. Верный признак того, что с ним не все в порядке. Тем более нужно выбираться, если он не хочет окончательно свихнуться. Он решительно направился к двери.

– Дурак! – гаркнул старик и зашелся смехом. – Ты же не пролезешь в дверь! Ха‑ха! Съешь сандвич и оставайся со мной.

Но Хокинс не обращал внимания на этот голос, несомненно, мерещившийся ему и, казалось, шедший из‑под земли. Гэл открыл кухонную дверь и остановился, чтобы отдышаться. Голоса он больше не слышал, смех прекратился. «Уже лучше, – подумал Хокинс, – уже лучше. Теперь в прихожую попытаться протиснуться». В прошлый раз, отправляясь в туалет, он вышел из кухни довольно свободно. Сейчас пришлось повернуться боком. Констебль сделал шаг… и живот застрял. Мужчина, бывший совсем недавно средней комплекции, не мог протиснуться сквозь проем кухонной двери. Обливаясь потом, отдуваясь и размазывая соленые капли по лицу, он застыл на месте. Страх сковал душу ледяными клещами. Проход в холл казался щелью между досок в заборе. Гэл вздохнул и втянул живот, насколько было возможно. Еще одна попытка. Гэл почувствовал давящую боль, нехватку воздуха и отпрянул, испугавшись, что попросту застрянет и задохнется. Из глаз непроизвольно полились слезы, смешиваясь с потом.

– Гэл, не плачь! Ты уже большой мальчик! – послышался забытый мерзкий голосок. – Лучше скушай сандвич! На улице тебя никто не накормит.

– Что же это? – вслух спросил себя Хокинс – Неужели я сошел с ума? – Он попытался понять, действительно ли он слышит голос или это – следствие его состояния.

– Еще нет, Гэл. Еще нет. Но сойдешь, если выйдешь из кухни. Там тебе нечего будет кушать, и ты сойдешь с ума. Никуда не ходи, Гэл, или умрешь. Тебе будет очень больно…

– Заткнись, тварь! – взревел Гэл, и от внезапного напряжения сердце подпрыгнуло, наполнив грудь болью. – Замолчи, или я выпотрошу тебе кишки!

– Ой ли? – Старик засмеялся громче обычного.

Смех, казалось, шел отовсюду – Хокинс тщетно закрывал уши. Он понял, что, как бы ни старался, все равно будет слышать смех старика.

– Гэл! Ты слишком жирный, чтобы за мной угнаться. Ты умрешь, не пробежав и двух футов. Ха‑ха! Лучше скушай сандвич и ложись спать. Вкусный сандвич.

– Где ты? Выходи, слышишь? Хватит прятаться, тварь!

– Я не прячусь, Гэл. Я никогда не прячусь. Это ты хочешь от меня спрятаться.

Послышался странный шум, тихий и далекий, словно трепет флага на ветру.

– Выхо… – Хокинс запнулся на полуслове.

Он случайно бросил взгляд на тарелку с двумя ненавистными сандвичами (хотя голод давал о себе знать в полную силу) и… увидел… увидел того, кто разговаривал с ним все это время. От увиденного у Гэла потемнело в глазах. Старик действительно оказался стариком… только роста в нем было не больше шести дюймов. Странный звук был ничем иным, как трепыханием его черного плащика. Старичок болтал ножками. Полы плащика развевались наподобие Веселого Роджера. Хокинс протер глаза, но видение не исчезло. Потому что это было не видение.

3

– Не может… нет… нет, нет, нет, этого не может быть, – бессвязно шептал Хокинс.