Шонтель не могла даже припомнить, когда в последний раз высыпалась. Митч редко (если вообще когда‑нибудь) давал ей проспать всю ночь до утра. Обычно же среди ночи Шонтель приходилось вскакивать и бежать на кухню, чтобы приготовить мужу поесть, но Митч встречал ее руганью и приказывал убираться вон – он не станет есть ее дурацкую стряпню. Как только она уходила, Митч начинал (он всегда будил и детей) снова орать, требуя, чтобы его накормили. Так могло повторяться несколько раз за ночь. Затем он возвращался в спальню, но и здесь у него не закрывался рот ни на минуту, причем, по словам Шонтель, у Митча был прямо‑таки талант сочинять самые обидные оскорбления. От его языка женщина натерпелась больше, чем от побоев. Стоило ей только заикнуться (в очередной раз, когда Митч сидел за столом, по своему обыкновению не прикасаясь к еде), что зачем, мол, готовить для него ужин, если он ничего не ест, Митч превращался в разъяренного быка, и ночь проходила еще хуже, чем обычно.

Однажды он проболтался Шонтель, что его вызывал шеф и предупредил его, чтобы кончал с виски. Митч был уверен, что, не будь он действительно нужен фирме, ему пришлось бы искать другую работу. Но второго предупреждения не будет. Шонтель испугалась, но вместе с тем у нее появилась тайная надежда, что муж остепенится. Она ошибалась. Митч продолжал пить. Было просто удивительно, как женщина может все это терпеть? Шериф деликатно спросил об этом миссис Лозано. Немного помявшись, она ответила, что не хочет лишать дочерей отца. Кроме того, Шонтель работает на полставки в частном детском саду на Солс‑стрит и ее заработка просто не хватит для нормальной жизни ее самой и двух дочерей‑школьниц. Материальная зависимость – не пустой звук. И все‑таки Чарли показалось, что есть еще что‑то, что заставляло миссис Лозано терпеливо сносить такое издевательское отношение со стороны мужа. Конечно, бессонные ночи, совершенно незаслуженные грязные оскорбления и насмешки, побои, неуютная, полная грубости и обид жизнь дочерей, сознание того, что они все трое – словно заложники, зависящие душой и телом от обидчика, – все это имело громадный вес. Но на другой чаше весов была… любовь этой женщины к Митчу. Шонтель любила его, каким бы абсурдом это ни казалось. Чарли был уверен в этом. По словам женщины, Митч не выпускал ее из спальни, если она пыталась уйти в другую комнату (впрочем, пьяная ругань Лозано ночью была слышна повсюду, как если бы проникала сквозь стены), чтобы хоть немного поспать. Но если женщина доведена до отчаянного положения, то что, как не сильное чувство к человеку, может заставить ее терпеть его самые мерзкие выходки? Доктор Лок, наверное, был прав со своей теорией, о которой рассказал однажды шерифу, когда тот был у него в гостях. По правде говоря, Чарли так и не понял, была ли это теория самого Лока или он где‑то об этом прочитал.