– Но разве в нее… стреляли?

– Уилл, поймите! Саманта Тревор умерла не от выстрела! Я не знаю отчего. Но выстрел тут ни при чем. Она вообще не могла умереть таким манером. Тело не повреждено, ничего не нарушено, но кровь сочится через кожу. Чертовщина, я понимаю. Но сегодня мы столкнулись со вторым подобным случаем.

– О Господи! Неужели… и у нее…

– Сейчас мистер Лок проводит со своим помощником скрупулезное обследование. Но на теле нет ни порезов, ни царапин. Однако ваша жена потеряла всю кровь. Понимаете, у человека всегда остается немного крови, хоть чуть‑чуть, как бы его ни искромсали. Но в теле Энн крови вообще не осталось.

– Но… как такое возможно, шериф?

– Если бы я знал, если бы я знал, Уилл!

– Но ведь где‑то должны это выяснить! Существуют исследователь…

– Уилл, не смешите меня. Неужели вы думаете, что кто‑то вам даст исчерпывающий ответ? Мы только посеем в Оруэлле панику.

– И что же вы предлагаете? – Уилл чувствовал: то, что он услышал, еще больше усилило ощущение боли из‑за потери жены. Он вдруг сообразил, что гораздо легче бы воспринял смерть Энн, если бы ее застрелил какой‑то взбесившийся придурок или смертельно ранил грабитель. Но непонятное пугает больше, нежели самый жуткий, но реальный ужас. Уилл Шилдс подумал о Джонни и Дэнни. Их мать умерла каким‑то непостижимым образом. Без вмешательства другого человека.

– Что я предлагаю? – переспросил Лоулесс. – Я ни в чем сейчас не уверен, но, как мне кажется, вам, Уилл, лучше пока молчать. Несколько дней мы как следует поработаем, вдруг все‑таки что‑то прояснится. Я надеюсь. Если кто‑то из газетчиков проявит интерес, вы должны (как и мы) строго придерживаться одной версии: Энн порезалась, глубоко задела вену, подвернула ногу и потеряла от боли сознание. Затем ослабела от потери крови и ничего не смогла сделать, пока не пришла смерть. Я согласен, звучит не очень, но что поделаешь? Другое опасно предлагать. Тем более мать видели ваши сыновья.

– Они знают про этот…

– Нет‑нет. Они, естественно, видели, что крови много, но откуда им знать почему? Джонни был на грани истерики, пришлось сделать ему укол. Сейчас, я думаю, он спит в своей комнате, что вполне естественно после пережитого. Дэнни держался молодцом. Мне ничего другого не оставалось, как предложить ему то, что только что предложил вам. В конце концов, для ребенка не так важно, отчего умерла мать, достаточен сам факт смерти. Но дети, вы понимаете, есть дети. Они могут проболтаться друзьям, расплакаться перед кем‑нибудь, и в городе узнают, каким образом умерла их мама.

– Я согласен, Чарли. Тем более что и без этого довода им лучше не знать, что мама умерла… вот так.

Уилл Шилдс уже хотел было подняться на второй этаж, посмотреть, как сыновья, но приостановился, чтобы спросить еще кое о чем, что его волновало.

– Скажите, что вы мне советуете делать дальше?

– Через пару дней мы решим, стоит ли вам оставаться в этом доме. Я не думаю, чтобы что‑то прояснилось в случае с вашей женой, ну, в смысле того, почему она истекла кровью. Возможно, мы так и не выйдем из тупика. Конечно, нельзя не считаться с тем, что второй такой случай произошел в одном и том же доме. И все‑таки я не знаю пока, что вам посоветовать. Вам и так сейчас будет тяжело – похороны и так далее. А если вы еще вздумаете переезжать на новое место… Не знаю, Уилл. Все это похоже на какой‑то нелепый кошмар. Я не имею права советовать вам, что и как делать, – рискую попасть пальцем в небо. Вам решать. Мужайтесь, Уилл. Я понимаю ваше состояние. Многое бы отдал, чтобы как‑то помочь вам.

– Благодарю, Чарли. Я сам удивлен, что еще могу о чем‑то говорить. Когда я сюда ехал, думал, свихнусь.