— Я звоню в милицию. Юля погибла.

— Вы совсем псих!

— Правда, Федор Афанасьевич. Она там.

— Где?

Я заново переживал состояние стресса: как я в окошко заглянул и сквозь решетку, сквозь пыльные двойные стекла не вдруг понял, что на тахте мертвое тело. В белых штанах и маечке… нет, как-то еще называется… неважно! Юлия была в белом, мягкая такая материя, вроде фланели…

— Где она? — прошептал отец.

И я зашептал:

— Вон в том лесу… вы же там бывали?.. в том доме.

Он развернулся и ушел, я догнал его уже на берегу.

— Вы знаете, куда идти!

Старцев повел широкими (когда-то могучими, теперь костлявыми) плечами. От меня все отмахиваются, как от мухи.

— Нет, скажите!

— Я знал, что вы догоните и покажете. Как она погибла?

— Ее зарезали столовым ножом.

— Ты?

— Нет.

Он шагал так крупно, что я — почти вдвое моложе — едва поспевал.

— Понимаю, как вам трудно поверить…

— Помолчите.

Молча мы добрались до опушки, я нашел тропинку в мокрых папоротниках и зашагал под конвоем классика, слыша за спиной искаженный голос:

— Кто убил ее?

— Не знаю!

— Когда?

— Ночью в четверг.

— И вы до сих пор!..

— Она исчезла!..

— Вы нас предупредили тогда!..

— Она исчезла! Труп исчез, а сегодня появился… там, на пурпурной тахте… — объяснял я, как маньяк, вдруг оборотился… и успел увернуться от его объятий. Последних объятий в моей земной жизни: намерение не оставляло сомнений, огромные лапы тянулись к моему горлу.

— Вы хотите меня убить?

— Ты опасен, подонок.

Я и сам не слабак, но неимоверная усталость внезапно навалилась, я замер перед ним — будь что будет! — но успел довести до сведения:

— Они едут. Я сказал, что с вашей дачи звоню.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, никто не опустил глаз. Но я почувствовал, что могу ставить условия:

— Идите вперед, все время по тропинке.

Вскоре в нежной зелени показались старые бревна, выплыла замшелая крыша с ржавой трубой… Старцев приостановился.

— Где моя дочь?

— Внутри.

— Не может быть!

— Там труп.

Он подошел к двери и с нечеловеческой силой вырвал болты из почерневшего за век дерева. Ворвался внутрь, я за ним — мимо печки в пурпурную комнату. Уж не снится ль мне?.. Бутылка, те же наполовину черно-красные бокалы, человек, ничком лежащий на диване. В спине нож!

— Но ведь это не!.. — я не смог докончить, до того был потрясен.

Федор Афанасьевич осторожно повернул жертву набок, голова завалилась назад, безжизненно уставились в потолок зеленые глаза под спутанными рыжими кудрями.

— Это же сын Лады, как же так, это ее сын… — забормотал писатель, как я давеча, с безумной ноткой. — Это вы его?..

— Нет!

— Вам надо лечиться.

Добрый, ловкий и быстрый

— Так-так, — время от времени кивал седой головой следователь Степан Сергеевич Быстров, майор, поддакивая, — понимаю.

А я понимал, что ничего он не понимает, да особо и не старается. Старик сразу поверил «писателю земли русской» про меня: серийный убийца. Он то ли слушал, то ли нет (впрочем, иногда что-то черкал на листе бумаги), а я торопился поведать, пока не впихнут в камеру, как можно больше, все повторяя про два убийства.