Я не сразу понял, отчего на галерее посветлело… зажегся свет в детской. Бедная девочка, начал я о тебе во здравие, а кончил за упокой! И все же, как ни совестно мне было, поднялся и заглянул в окошко рядом с дверью: ночник озарял выдвинутый ящик комода, перед ним на корточках Маня в одной маечке, в руках у нее белая материя, чем-то замаранная… Я тихонько вошел, осторожно взял из рук ее длинную ночную сорочку, поднес к ночнику… весь перед в крови!

— Это твоя сорочка? — прошептал я; она не отвечала, глядя на меня с каким-то оцепенением. Легко рассуждать абстрактно, а вот когда видишь любимое лицо, словно мертвое… «Мертвая девочка», сказала проклятая старуха. До меня дошло, что Маня в трансе — сумеречное состояние, обусловленное аффектом страха. И уже завтра ласковый следователь возьмет больную на измор! — Манюня, я беру ее с собой, понимаешь? Спрячу.

Тут заметил я краем глаза, как в окошке мелькнула тень, и прошептал:

— Кто-то прошел по галерее!

Маня вмиг ожила, вскочила, скинула маечку, ослепила меня «бледною красою», не стесняясь, не осознавая… натянула махровый халатик на голое тело, сунула ноги в туфельки и кинулась вон. Я за нею, скрутив сорочку в жгутик. Молча мы пробежали через сад, за калиткою я задержался у машины (к счастью, ключи в кармане джинсов), спрятав белый комочек под сиденье, и бросился вслед легконогой тени, уже свернувшей за угол.

Под высокими звездами мы уже одновременно подбежали к обрыву и остановились, задыхаясь.

— За кем гонимся, Манечка?

И вдруг она ответила:

— За папой, он иногда гуляет по ночам.

— Ну и пусть гуляет… Почему ты за него боишься?

— Он может погибнуть.

— Каким образом?

— Не знаю.

Ее обычный ответ. Но меня мороз по коже продрал от всего этого сюрреализма.

— Ты же видишь: его нет. Нигде нет. Видишь?

Но мы все же спустились с холма и обошли три озера, всполошив птиц в камышах; и чайки завизжали, устремляясь к лесу…

— Маня, это ночная сорочка в пятнах крови твоя? Ты помнишь?

— Моя. Но я не помню, я боюсь. Если б ты только знал, как я…

— Девочка моя, ты больна. Я тебя не выдам.

Она больна, как и сестра ее, как, наверное, и мать с отцом — раздвоением личности («Доктор Джекил и мистер Хайд»). Тайна этой странной семьи.

— Теперь ты убедилась, что отец твой спокойно спит? Нет его здесь.

— Нет. Сходим к колдунье? Я хочу вспомнить.

— Пошли!

«Вот он — третий вариант! — ликовала душа моя. — Болезнь вследствие гипноза! Иисусе Христе, Пресвятая Богородица, смилуйтесь над нами!..» Мы резко свернули к невидимому кресту на колокольне, спустились в Чистый ключ, миновали церковь, возле частокола Марины Моравы она помедлила — проскользнула во двор — приблизилась к окошку на секунду — отпрянула… И я догадался по движению рук ее, плеч, что за существо прильнуло в ночь убийства к решетке стеклом: мой прекрасный демон.

Парадоксальная фаза

Сакраментальное слово «убийство» открыло мне двери в приемную, где дожидалось двое пациентов, и — тут же — в кабинет психотерапевта.