– …иной раз приходишь в недоумение, наблюдая, как смелы и самоуверенны люди, как нагло утверждают, что «планируют» что-то сделать, купить, полагая в основание своих упований исключительно материальное, текучее, как будто деньги могут дать спокойствие, продлить мгновения быстротечной жизни.

– Ты и твой идеализм, – серебристо (как ей казалось) рассмеялась она, – конечно. Таких, как мы, деньгами не купить. У нас есть все, что необходимо думающему человеку – чистая совесть и незамутненный разум.

Максим увидел, как уже затряслись у нее губы, как загорелись потусторонним огнем бесцветные глаза, серьезно обеспокоился: «Э, нет, сейчас не время для митингов кровоточащей совести».

И решительно направил пока еще управляемый поток в нужное русло.

– Конечно. Все эти финансовые подушки – просто реверанс брюху.

Она автоматически погладила свой живот, провела по бокам (на которых, несмотря ни на что, уже образовывалась подленькая складка) и промямлила:

– Лешенька, и все-таки нельзя не признать, что определенная прокладка для безопасности не помешает.

– В нашем мире? С нашим правительством? – горько вопросил он. – Неужели ты по-прежнему наивна, девочка моя…

– А что такое? – с показным равнодушием спросила она. – У вас там о чем-то говорят?

Он запечатлел на подвядших губах целомудренный, но в меру горячий поцелуй:

– Не сто́ит тебе забивать мою любимую головку вздором. Давай просто жить. Ведь завтра с утра мне снова на запуск, зато прямо сейчас мы с тобой счастливы, хотя у нас нет ничего, кроме друг друга…

Она немедленно помрачнела, даже слегка надулась, и Максим ощутил охотничий холодок под ложечкой.

«Вижу, есть. Припасла чего-то, и явно не гробовые. Она недавно каталась на заграничный шабаш единомышленников, вряд ли за свой счет… знать бы, много ли… хотя бы полмильончика».

– Как нет, кое-что все-таки есть, – неохотно призналась Лидия.

– Не в таких же масштабах, чтобы беспокоиться.

– Я что-то тебя не понимаю. Что должно произойти?

Максим встал, придал лицу выражение суровой непреклонности, и встал у окна. Мужественно играя желваками, он кожей ощущал на надлежащей половине лица жгучие Лидины взгляды.

– Я не могу тебе сказать всего, девочка моя, – прямо, по-мужски отрезал он, – грядут суровые времена, и, что бы ты ни говорила, нам всем, проживающим в этой стране, придется работать на оборонный комплекс. Кулуарно, конечно, не открыто и крайне осторожно обсуждаются вопросы о национализации…

– Ну конечно! Я знала! – заявила она, хлопая ладонью по столу. Серебряная ложечка взлетела и горестно звякнула о пол. – Все как всегда в этой стране. Что теперь? Как тогда, экспроприации? Изъятие золотовалютных ценностей? Налог на победу? Что, что? Говори же!

«Правильно говорят: бабе ярость в радость, лишь румянец ярче. Она даже похорошела в своем идиотическом негодовании. Стало быть, много припасла. А ну-кась, пробный мячик…»

– Да, налог на вклады свыше полумиллиона рублей.

И, увидев ее реакцию, он мысленно возликовал: «Ах ты ж, елки, бинго!»

– Что это значит, – процедила Лида, вспыхнув, затем побледнев, – если больше, тогда что?

– Сорок два и семь процентов в совокупности, – твердо соврал он, памятуя, что круглым цифрам доверия меньше.